Край Ветров: некроманс - Кусуриури Диэр - Страница 75

— Ах ты корыстная! — Камориль финальным взмахом отрезал голову своему змею.

— Я к тебе еще вернусь, — сказала Вера, глянув на меня издалека, переложила остановленную бензопилу на плечо и, послав мне же воздушный поцелуй, завернула за угол дома Камориль.

И, стоило ей уйти, оцепенение оставило монстров, и те из них, кто был обезглавлен, запоздало забились в агонии. Живыми остались только моя змея и тот черный «ребенок», выглядевший наименее устрашающе. Но я-то знаю. Так оно обычно и бывает же. Ему бы еще оказаться маленькой светловолосой девочкой, для полноты картины.

Рассудив так, я оставил змея Камориль и его скелетам, а сам ринулся к маленькой твари, наверняка самой опасной из всех, которые за нами пришли. В измененной форме я могу бежать, опираясь на все четыре конечности, что позволяет сохранить маневренность, даже если одна из них повреждена. Это позволило мне не обращать внимания на вывихнутую лодыжку, но… когда я сделал первые два прыжка по направлению к «ребенку», меня рвануло вперед мощным потоком воздуха. Инстинктивно я уцепился за землю и какие-то вовремя подвернувшиеся корни. Обернувшись в сторону маленького чудовища, я обомлел: тела мертвых тварей, которых мы так ожесточенно резали и рвали, устремились к черному человечку. Они гнулись и текли, как воск, как фигуры в лавовой лампе, через реальность, меняя форму, не подчиняясь обычной гравитации и прочим законам физики. А касаясь «ребенка» они врастали в него, собирая, как пазл, что-то огромное, жуткое, невообразимое.

Я аж засмотрелся на этот чудовищный и, в то же время, на удивление естественный процесс. А Камориль в это время заставил скелетов врыться в землю наполовину и держать его, в то время как сам он придерживал за плечи Николу, которая так и не поменяла позы, все так же сидя на земле и свернувшись в клубок.

Существо закончило сборку примерно за пять секунд, показавшихся мне неделей. Чудовище оказалось таким большим, что придавило собой кое-какие изыски ландшафтного дизайна. Оно имело тысячу глаз, огромную пасть, четыре змееподобные лапы, крылья, состоящие из плетей-щупалец, и оно теперь медленно поднималось на ноги, руководимое все еще различимым человекоподобным существом, вросшим в чудище примерно на уровне груди.

— Ох, — вырвалось у меня. — Это, что ли, босс?

А потом существо издало рык, ор, крик, стон, сотканный из голосов всех тех тварей, которых мы уже убили. И меня отбросило назад, потому что цеплялся я когтями, а когти разрезали корни…

И в этот момент произошло то, что и должно было произойти. То, почему страх не проникал глубоко в мое сердце, и почему этой твари не довелось видеть отчаяния в наших глазах.

— Давай, зверек, — сказал Камориль. — Пора.

Никола открыла глаза, и сияли они расплавленным золотом. Золото это было, как будто бы, порталом, ведущим в бескрайнее озеро живого огня, в жерло проснувшегося вулкана. И девочка встала на ноги, все еще придерживая что-то руками. А потом она расправила руки, как будто бы распахнула объятия, направила их на тварь, и из пальцев ее, из тоненьких ладошек, и из глаз, и из ее тела там, где у людей обычно находится сердце, заструилось невиданное огненное волшебство, переплелось, хлестнуло и сложилось в сияющую плеть, в широкий пламенный луч, ослепительно-белый, настолько, что, ежели на него смотреть, в глазах потом останется черная полоса.

Луч взрезал чудовище, как нож — масло. А когда в периметр поражения попал тот черный человечек, что рос у чудища на груди, он некоторое время как будто бы впитывал направленную на него энергию, но, не справляясь, стал краснеть и нагреваться, точно сделанный из металла.

Луч померк так же внезапно, как загорелся. Никс успела улыбнуться перед тем, как свалиться в обморок. Камориль подхватил ее обмякшее тело и, прижав к груди, закрыл собой.

А потом был взрыв, комки земли, раскаленный воздух, какие-то острые органические ошметки, свистящие вокруг, как пули, и все, что я о том моменте помню — это четкое осознание того, что именно в юных волшебницах сокрыты невероятные чудеса, и об этом стоит помнить каждому, кто имеет с ними дело; а кроме этого я понял, что не успею увернуться от летящей на меня железобетонной плиты, которая представляла собой выкорчеванную из земли основу одной из садовых беседок, и этот поистине болезненный удар выбил сознание и из меня тоже.

— Нам нужно действовать быстро, — шептал Камориль, морщась. — Пока они не навыращивали еще выводок чего-то подобного.

Потом лицо некроманта вытянулось и он проговорил замогильным голосом:

— Катх. Зорея Катх, как пить дать, это он. Теперь я понял. Все встало на свои места. Это точно он!

Мари держала голову некроманта у себя на коленях, пока Эль-Марко колдовал над телом Камориль.

Мари слушала этот нечленораздельный бред и никак не могла определиться со своим отношением к некроманту. С одной стороны, он был ужасным чудовищем. Особенно сейчас, когда от него по одной отсыхали и отваливались его лже-конечности. Он, к тому же, был перепачкан землей, золой и чем-то синим. В этом чем-то Мари вскоре опознала собственную кровь некроманта, и это было… неприятно. Кроме самопроизвольно отходящих паучьих лап и отпадающих влажными тряпками лишних мышц, Камориль красовался наполовину отрезанной основной рукой. И, пока Эль-Марко врачевал его раны, Камориль непрерывно говорил:

— А, Кападастер? Зря мы тогда с тобой так, зря-зря-зря. Вот, казалось бы, если врагов убивать сразу, то потом как-то скучно, а если не убивать — то больно. Ай, полегче ты! У меня же зажим прошел, я же чувствую все твои извращенные манипуляции!

— Кто бы говорил, — сдержанно хмыкнул Эль-Марко, не прекращая колдовства.

— Что там с Мйаром? Ты его нашел? Э-эй, Никола, я хочу тебя видеть, звере-ок, мне страсть как понравился тот твой фокус, я тоже хочу так уметь, — не унимался некромант, и по лицу его гуляли то улыбка, то стардальчески-болезненная гримаса.

Когда прозвучал взрыв, Мари, Эль-Марко и Лунь находились в подвале. К тому моменту состояние «зажатой струны» у Мари уже прошло. И состояние ее тогда было неописуемым. Неописуемо-неопределенным. Слишком много всего нового. Слишком много.

Сначала, значит, эта беготня по дому некроманта, и горячая рука Эль-Марко, сжимавшая ее ладошку. А Эль-Марко — он же большой, его много. Он теплый и светлый, и, кажется, внутри, за бесстрастным и благородным лицом, добрый — чересчур. И если вовне этой доброты просачивается немного, так это просто от того, что жизнь такая. И потом — красные глаза Веры, ее худые руки и ноги, которые, кажется, можно перепутать с прутьями клетки, в которой ее держали. И ее фиолетоватые бескровные губы, кривящиеся в зверином оскале. А потом разговор о судьбе, любви и волшебстве, — или о чем там, — об обрыве, о перемене, — словом, вся эта романтическая чушь, призванная смутить разум девушки ее возраста. И, стоит признать, сработало превосходно.

Природа. Судьба. Волшебство.

А потом — после того, как этот большой, теплый и сильный будто бы пообещал ей защиту и любовь, и даже не на мгновение, а навсегда (а чего еще можно хотеть?) — случилось что-то еще более невероятное.

Сноходец может проникнуть в сон выбранного человека, только ежели до этого касался его хоть плечом, хоть пальцем. Очевидно, сноходец с зажатой струной способен погружать в сон тех, кого ни разу не видел и ни разу не трогал. Но, так как Эль-Марко Мари пощадил — для первого раза, — откупоренная сила раскрылась не полностью, и уснули только те, кто оказался ментально слабее сноходца.

Слово-то какое.

— Да ты же сноходец, — это сказал Камориль, когда Мари с Эль-Марко выбрались из подвалов во двор и разыскали его, истерзанного, под поваленным деревом, обнимающего свернувшуюся клубком Николу.

Так и вышло, что Камориль потрепало знатно, а Никс оказалась невредима и даже в сознании.

Она сидела рядом и покачивалась, как будто бы медитировала.

— Никс, — обратился к ней Эль-Марко, — может, поищешь Мйара?