Рыцаря заказывали? - Сурская Людмила - Страница 57

Посчитав, что так будет эффектнее, он подался вперёд и дыша ей в лицо заорал:

— Руки на стол змея.

Юлия застыла. Сидела словно окаменевшая. А он нависнув над ней скалой продолжал:

— Если ты не соображаешь где находишься, и должна подробно отвечать на мои вопросы, то я сейчас тебе объясню. Хошь? Так о чём рассказывал муж? Смотри мне в глаза. Быстро отвечай, — хлопнул мощный кулак перед её носом.

Юлия отпрянула. Комната бешено завертелась, она судорожно вцепилась в стул, но вернув себя в действительность, опомнившись твёрдо сказала:

— О делах дома не говорил. Никогда.

— Врёшь, сука. Говори правду. Будет хуже, — пригрозил он ей.

Юлию покоробила его грубость. Прожив с выдержанным, обходительным и любезным со всеми человеком она испытывала жгучий стыд за общение с этим… "офицером". Даже противно стало от такого сравнения. Вроде как, Костю замарали. Ей хотелось влепить ему пощёчину, но она вогнав ногти в кожу взяла себя в руки:

— Я правду и говорю, а вы ведёте себя, как скотина.

Ох, как он откатился назад, как долго таращил на неё глаза.

Юлия больше всего боялась стать невольной виновницей бед и неприятностей мужа, поэтому она решила вообще молчать. Стиснуть зубы, заткнуть в себе эмоции и не отвечать.

Он отошёл и зло делано усмехнулся:

— Ладно, себе же делаешь хуже, мы без твоего мычания знаем и без усилий сможем доказать его служение против нас.

Юлия ещё выше вздёрнула подбородок. Понятно, что она не оправдывает его надежд. Но ей наплевать на желания этого гада и она чётко и отдельно выговаривая слова, говорит:

— Нельзя доказать ложь… Вы вешаете… состряпав дело на невинного человека.

— Что?… — взвыл он, но осёкся. "Эта ведьма вывела меня из себя".

Прерывая гнетущую тишину громко зазвонил телефон. Хозяин кабинета поднял трубку. Встал. Оправдываясь твердил: — Никак нет. Нового нет. Делаю всё возможное. Положив трубку он не добро глянул на неё. Твёрдой рукой нажал на кнопку вызывая конвоира. Закурив, бросил вошедшему.

— Уведи вниз эту суку, пусть подумает. А её кобеля отправь в Бутырку.

Он мигнул охраннику и проводил её злым взглядом, пхнув в спину кольца дыма. "Генеральская стерва, а ему за неё получать. пустить бы её к уголовникам, но пока миндальничают. Ничего скоро, скоро она получит за его потерянные нервные клетки".

Её заперли в пустой подвальной комнате с мышами и велели подумать. Она так и делала, но думала о дочери. Ту предупреждала на такой случай. Десять дней ждать, а потом пробираться к её сестре. Выполнит ли Ада её инструкции… Неужели они с Костей, как тысячи неизвестных и безвинных сгинут в этом кровавом жернове, а ребёнок останется сиротой? Правда ли насчёт Бутырки? Здесь она могла передавать ему передачи, до Москвы же добраться будет сложнее. Может, пугал. Хитрил. Она поймала его мигания. Читала когда-то- Бутырский замок был построен по проекту великого Матвея Казакова при Екатерине 2. Её внук продолжил дело бабки написав устав о тюрьмах. Они делились на уголовные, гражданские и пересыльные. Теперь пригодились все. Страшное время. Когда за ней пришли, с трудом встала, ноги затекли. Проходя по коридору поняла: за окнами вечер. "Что они задумали, если б знать?" Но продержав ещё час у следователя, к её полнейшему изумлению и облегчению, выпустили. Дома встретила зарёванная Адка. Обнявшись лили реки слёз вдвоём.

Но отдых долгим не был и её потащили на новый допрос. Убеждали, что он враг, опасный для страны и советской власти, что связан с иностранными разведками. Требовали написать отказное письмо. Она не верила ничему. Она на самом деле не верила. Твердила одно — оклеветали. Как не принуждали, выстояла, шантажу не поддалась. Адка тоже крепилась. Казалось, все свалившиеся на них трудности только закаляли девочку. Чем непригляднее била жизнь, тем выше вздёргивался её носик. Она любила и верила в отца. В последний вызов к следователю Юлию предупредили, что её упрямство плохо для неё и дочери кончится, одну возьмут под стражу, вторую отправят в детдом. Почувствовав, что круг возле них сузился до предела и ждать тут опасно, выехали в Армавир по плану разработанному Костей.

Уезжали спешно, почти бежали. Правда сделали всё по-умному. Забрав небольшое количество вещей на вокзал первой ушла Ада. Потом Юлия ей перенесла кое какие узлы. Одевали на себя по несколько платьев и в вокзальном туалете снимали их складывая в сумку и сдавали в камеру хранения. Женская хитрость и не знакомая ей до сего сила неслись по венам. Это был решительный рывок во спасение. Её гнало желание спасения. Она верила — оно будет. Хитрость удалась. Никто ничего не заметил. И только к приходу поезда пришла сама. Тряслись от страха до тех пор, пока состав не тронулся. Потом Ада уложила с трудом держащуюся на ногах мать спать. Поезд всё дальше уносил их от беды. Так они ушли. Она не знала ещё чем этот побег для неё кончится, но в нём было спасения и надежда. Находясь свободной она могла действовать и ему помочь, в лагерях — нет. Они, конечно, завтра хватятся её, после того, как выяснится, что она не пришла отмечаться и будут искать непременно возле родных и знакомых. А там, куда они едут их никому не придёт в голову пошарить. Они спасены. Костя умница всё правильно рассчитал. Она тоже у него умница, всё чётко и правильно проделала…

Отношения с теми людьми, к которым они сейчас ехали, завязались не обычно. Офицер заведя любовницу наплёл жене, что его держит на работе безвылазно командир. Та не долго думая и выбрав приёмный день отправилась с нахалом разбираться. Рутковский от кричащей и обвиняющей его чёрте в чём женщины мало что добился и понял. Отпустив её с миром и обещав разобраться, он так и сделал. На ковёр его! Ловелас во всём признался. Рутковский ввалил ему за дурь… И вот сейчас Юлия с Адусей ехали в ту семью.

Знакомые, к которым они всё-таки добрались, в бледной и похудевшей женщине, скорее напоминавшей сейчас беззащитную девочку, с трудом признали красавицу гордячку Юлию. Почти прозрачное лицо, сжатый рот и огромные тёмные глаза — это всё что от неё осталось. Несколько дней не выходили из дому. Проверялись. Но всю жизнь не отсидишься за забором, вышли на белый свет и они. В школу устроиться не удалось. Работала за копейки уборщицей, посудомойкой. Репетиторствовала за хлеб, овощи, молоко, а ещё стирала. В половине дома что они снимали с Адой стоял вечно пар, а двор был увешан белым бельём. Ада помогала ей его развешивать. Пальцы Юлии были содраны в кровь. Это от того, что приходилось тереть бельё на ребристой доске. Ада с болью смотрела на маленькую росточком маму таскавшую тюки с бельём или возившую зимой их на санках. Зимой, конечно, легче возить, но тяжелее сушить. Тяжело, но не в этом дело. Стерпит, если надо. Это она знает- если надо то, всё стерпишь. Дело в Кости… лишь бы вытерпел он. Ада не сидела сложа руки помогала сколько могла, но это были крохи…

Каждое утро открывая глаза удивлялась: "Я жива?! Значит, надо жить". Пролетая дни складывались в месяцы, те бежали в годы. Эти годы показались ей проклятой вечностью. Как и прежде дни тревог Юлия топила в работе, а ночью не в силах вытереть из головы страх за него рисующий страшные картины, не наскребя сил вынести муки неизвестности, пыталась находить искры жизни и надежду в счастье прошлого. Ведь голове всё равно, что представлять, полезнее хорошее. Она вспомнила неожиданное знакомство, маленькую свадьбу и Костю: большого, красивого, выглядевшего элегантно в своём военном наряде. Несмотря на недовольство родителей, предстоящие трудности и неясное будущее, она была безумно счастлива. Безумно верила в него и в силу его любви тоже. Сама она его обожала и любила до без памяти. С этим они жили. Это было основным их богатством. Вера друг в друга, надежда и любовь одна на двоих. Теперь вот жила без него, а как же… если это можно назвать жизнью. Руки двигались, ноги двигались… И всё же каждый божий день ждала чуда: вот откроется дверь, вот войдёт… Подхватит на руки Аду, прижмёт к груди её. Захлёбываясь слезами и боясь разбудить дочь, она поднялась и осторожно пробираясь в узких проходах прошла к окну. Глаза впились в ночную картинку. Осенний ветер безжалостно хлестал измученные борьбой деревья. Цель его понятна — сорвать последнюю листву. И тут злобно стуча и помогая ему, в стекло ударил дождь. Терпение лопнуло. При людях нельзя расслабляться, при дочери тоже… Её так трясло, что она схватилась за подоконник. Но отпустило. Тогда уткнувшись в стекло лбом и обхватив плечи руками, чтоб озноб не повторился, она молчком завыла: "Господи, дай нам обоим терпения". Совсем недавно передавала Косте посылку и слышала, как отказали женщине из очереди перед ней. Сказали коротко: "Повесился". У Юлии затряслись руки. "Всё, что угодно, только не это. Всё, что угодно, милый, но не смерть. Терпи, родной, терпи. Ради жизни, ради нас с Адой". Даже мысли такой допускать нельзя. Она дождётся и примет его любого, лишь бы вернулся к ней. Любого, лишь бы приехал, приполз, приковылял… А там уж она справится, отогреет его душу, растопит сердце, оживит тело, поставив на ноги. У неё хватит терпение и тепла.