Проклятие сумерек - Ленский Владимир - Страница 93

Гробница была первым, что встречало любого, кто въезжал в имение. Белый купол, расписанный золотыми звездами, был виден издалека. Постепенно перед путником вырастали тонкие витые колонны, погруженные в кусты маленького пышного садика. За этими цветами всегда очень тщательно ухаживали.

Эскива остановила коня возле гробницы. Перевела взгляд на Ренье, который вдруг стал очень задумчивым.

– Кто здесь похоронен? – тихо спросила королева.

– Наша мать, – ответил Ренье. – Моя и господина Эмери.

– Она давно умерла?

– Очень давно. Мы почти не помним ее. В наших воспоминаниях она – что-то вроде прекрасной феи, небожительницы… Юное чудесное видение.

Эскива подумала о том, что ее собственная жизнь до отвращения благополучна. Она-то всю жизнь знает свою мать. Как бы сильно ни чудила Уида, как бы далеко она ни уезжала, она все-таки жива-здорова и всегда может быть доступна для дочери. Другое дело – Гайфье. Он не знал своей матери. Наверное, брат лучше понимает Ренье.

Неожиданно близость их судеб вызвала у Эскивы ревность. Ну почему она сама не может похвалиться ранней утратой? Почему у нее все так хорошо? В конце концов, это обидно.

Ренье вошел в гробницу. Здесь было тихо. Рассеянный свет, лившийся из окон под куполом, озарял надгробия, делал их более рельефными, почти живыми.

Лет десять назад рядом с Оггуль упокоился ее отец, кроткий подкаблучник, муж бабушки Ронуэн. Рядом с их могилами не хотелось думать о тлене, о бренности, несчастьях. Здесь все было пронизано ощущением глубокого человеческого достоинства и заслуженного покоя.

– Как тихо, – прошептала Эскива за спиной у Ренье. Девочка проникла в гробницу совершенно бесшумно, так что Ренье даже не услышал, как это произошло, и теперь стояла рядом с ним. – Как здесь хорошо…

Он машинально взял ее за руку, чуть сжал крепкую ладошку. Эскива вдруг скользнула к нему, прижалась всем телом, заглянула ему в лицо.

– Заберите меня в этот покой, – прошептала она.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Я люблю вас, ваше величество.

– Я знаю. – Эскива опустила взгляд. – Я тоже люблю вас. С первого дня. С того самого дня, как заподозрила, что вы хотите меня убить. Вот как давно!

– Я хочу вас убить? – переспросил Ренье. – Какая глупость!

Она весело улыбнулась.

– Ну… да, – согласилась Эскива.

– Разве это повод для любви?

– Для любви не нужен повод.

– Эльфийское рассуждение, – сказал Ренье и вдруг похолодел: до него, кажется, только сейчас дошел смысл сказанного Эскивой. Он замер, не сводя глаз с надгробия своей матери, а потом у него невольно вырвалось: – Нет!

– Что? – спросила Эскива, счастливо улыбаясь.

Он отстранился от нее. Опустился на колени среди могил. Эскива тотчас уселась на землю рядом с ним и снова схватила его за руки.

– Что – «нет»? – повторила она настойчивее.

– Эльфийская любовь – проклятие для человека, – тихо произнес Ренье. – Она настигает тебя, и больше ты не принадлежишь себе. Что бы ты ни делал, как бы ни рвался на волю – ты обречен на вечное заточение. Никто и ничто не освободит тебя, кроме самой возлюбленной, и ничто на свете тебе больше не нужно, кроме нее. Это жажда, которую не утолить. Поверьте, я не вычитал это в книгах – я испытал это на собственной шкуре… и едва не умер.

– Любовь всегда такова, – рассудительно произнесла Эскива. – Она не зависит от обстоятельств, от возраста, от происхождения… Вообще ни от чего. Это такая же стихия, как и война. Есть люди войны, а есть люди любви. Вы – человек любви, как и ваш брат. Только ваш брат умеет выражать себя через музыку, а вы – нет. Вы можете выразить себя только через любовь…

Ренье глубоко вздохнул, боясь заплакать. Он обречен любить эльфийскую королеву. Он взял руки Эскивы, прижался к ним лицом.

– Вы всегда будете любить меня? – спросила девочка.

Он молча поцеловал ее руки и выпустил их.

– Через несколько лет я возьму вас в мужья, – продолжала Эскива. – Вы подождете? Здесь, на могиле вашей матери, я предупреждаю вас об этом!

– Вы знаете о том, что я – незаконнорожденный? – спросил Ренье. – Что много лет моя бабушка скрывала самый факт моего существования? К тому же я просто старый.

Эскива хотела что-то сказать и даже шевельнула губами, но тут в гробницу заглянул Гайфье.

– Если мы хотим успеть в замок до заката, пора выезжать, – объявил он.

Эскива страшно разозлилась. Она со слезами закричала на брата:

– Ты все испортил!

Гайфье пожал плечами и вышел из гробницы. Эскива сжала кулаки.

– Ну почему он такой? Он ничего не понимает!

– Он прав, нам пора ехать, – сказал Ренье, поднимаясь. – Не сердитесь на него.

– Он украл мое лучшее мгновение!

Эскива выглядела безутешной. Ренье легонько провел пальцем по ее округлой щеке.

– Ничего он не испортил. Если мы с вами правы, то подобных мгновений у нас будет еще очень много…

Родовой замок, семь веков назад пожалованный предку Ренье за доблесть в сражениях, стоял на холме и был виден издалека: толстые стены, стройные башенки недавней постройки и более мощные башни – свидетели прежних времен; широкий, но не слишком глубокий ров, облюбованный утками и лебедями; решетки у ворот, имеющие, скорее, декоративное, нежели стратегическое значение.

Обычно замок представал путнику как сказочное видение, похожее на книжную миниатюру. Обжитой, уютный, он менее всего был грозной крепостью, выстроенной для защиты от врагов. Здесь приготавливались и устраивались праздники, со стен взрывались шутихи, во рву плавали игрушечные кораблики, привязанные за нитки.

Тем сильнее было удивление Ренье, когда он увидел, что мосты через ров подняты, а на стенах стоят готовые стрелять лучники.

Ренье выехал вперед и остановился под самыми стенами замка.

– Позовите Адобекка! – закричал он.

Двое лучников тотчас взяли его на прицел, а один – видимо, их командир – громко крикнул:

– От чьего имени ты явился?

– От своего собственного! – рявкнул Ренье. – Позови Адобекка!

Дядюшка явился на стену вскоре после этого. Лучники продолжали следить стрелами за тремя путниками, что ждали внизу, пока им откроют ворота.

Адобекк был в атласном стеганом халате, с вазочкой в руке. Из вазочки он что-то ел, судя по всему – сладкое, потому что поминутно облизывал губы.

– Дядя! – закричал Ренье. – Что здесь происходит?

– Ренье, бездельник! – завопил Адобекк и швырнул вазочку со стены в ров. – Зачем ты явился?

– Мимо проезжал, – сказал Ренье. – Откройте ворота!

– Кто с тобой? – надсаживался Адобекк. – Мне отсюда не видно! Когда ты успел наплодить ублюдков? Это ведь твои дети?

– Талиессина! – заорал Ренье. – Откройте ворота, Дядя! В конце концов, это не смешно!

Адобекк подпрыгнул на стене и вдруг пропал из виду. Ренье даже испугался: это произошло как будто по волшебству. Некоторое время не происходило вообще ничего, а затем подъемный мост ожил и начал медленно опускаться. Одновременно с ним поползла вверх решетка, закрывающая ворота.

Ренье обернулся к своим спутникам и сделал им знак присоединяться. Втроем они медленно проехали по мосту, и едва они ступили на землю во внутреннем дворике, между первыми воротами и вторыми, в простенке, как мост за их спиной вновь поднялся.

Адобекк, в халате и шлепанцах, устремился к ним навстречу. Королева созерцала его с седла, стараясь сохранять высокомерный вид.

– Дети Талиессина? – пробормотал Адобекк. – Как же они выросли… Мальчик – вылитый Талиессин. Особенно – в те годы, когда Талиессин называл себя Гаем. Гайфье. Это все магия имен. Хотя магии как таковой не существует…

За минувшие годы Адобекк сильно сдал: из сивого он сделался совершенно седым, беленьким, резкие морщины на его лице превратились в дряблые. Но он по-прежнему был полон энергии и решимости действовать.

– Проходите, проезжайте, – говорил он своим гостям. – Надо же, как выросли дети Талиессина! А ты, Ренье, все такой же. Даже помолодел как будто. Пить бросил?