Прозрачный старик и слепая девушка - Ленский Владимир - Страница 61

— Да, — сказал Элизахар, не колеблясь. — Погибшая неловко повернулась как раз в тот момент, когда господин Эгрей намеревался оцарапать кончиком шпаги ее плечо. Ей было свойственно совершать резкие движения. Ее поведение всегда трудно было предсказать.

— Для чего вы пришли на поединок? — спросил чиновник. — Насколько я понимаю, проблемы поэзии занимают вас весьма мало, а никто из участников дуэли не принадлежал к числу ваших близких друзей.

— Все, что связано с оружием и военным искусством, взывает у меня определенный интерес, — ответил Элизахар.

— Вот как! — сказал чиновник. — Исход дуэли оказался для вас неожиданным?

— Да.

— Угу, — сказал чиновник. — Можете идти.

Разбирательство было закончено, Эгрея выпустили из-под стражи с оправдательным приговором. В Академии он появился спустя неделю и держался так тихо, что поначалу его даже не заметили.

Ни на кого не глядя, Эгрей устроился на скамье и неподвижно просидел всю лекцию, посвященную проблеме восстановления больных почв. Он ничего не записывал и даже как будто не слушал.

Элизахар поглядывал на него издалека, прикидывая: как поступить, если Эгрей осмелится подойти к госпоже Фейнне. Однако у Эгрея — на счастье — хватило ума понять, что делать этого не стоит.

Аббана то и дело бросала взгляд в сторону его поникшей фигуры. Девушка еще не вполне оправилась от болезни, но упрямо ходила на занятия: она боялась одиночества.

— Может, мне стоит поддержать его? — спросила Аббана у Гальена.

— Поддержать в чем? — удивился Гальен. — Он убил твою подругу!

— Он ведь не хотел...

— Аббана, — Гальен взял ее за руку, провел пальцем по ладони, — милая, убивать Софену не хотел, наверное никто. Но убил ее Эгрей. Вот так ему не повезло. Если тебе не хочется поддерживать его — не поддерживай Ты не обязана это делать.

— Я ведь его секундант! — Аббана была готова заплакать.

— Это начиналось как шутка. Ты не могла знать, чем она закончится. Перестань укорять себя.

Но Аббана упрямо качала головой.

— Нет, нет, мы все испачканы ее кровью... Мы все участвовали в этом...

— Может, и участвовали, — сказал Гальен, — но дружить с Эгреем нас никто не обязывал. Сиди и слушай лекцию.

И Аббана осталась на месте.

Весь этот день и несколько последующих Эгрей бродил по Академии потерянный, несчастный и такой смиренный, что желающих «высказать ему все» так и не нашлось. Студенты продолжали его сторониться, но ненависть к убийце как-то сама собой покидала их сердца, и вот уже Эгрей начал улыбаться. Улыбка пока что его не была адресована кому-то лично и блуждала в пустом пространстве, но Элизахару было очевидно: очень скоро она встретит ответную улыбку, и тогда Эгрея окончательно «простят».

С каждым днем Эгрей все увереннее распрямлял спину. И если кое-кто из студентов продолжал относиться к нему как к изгою, сам Эгрей с себя это клеймо уже снял.

Восстанавливать общение он начал с человека, который представлялся ему наиболее опасным, — с Эмери.

На пятый день после смерти Софены Эгрей приблизился к Эмери и поздоровался с ним. Эмери имел слабость ответить кивком, и Эгрей тотчас устроился на скамье рядом с ним.

— Что тебе нужно, Эгрей? — спросил Эмери прямо.

— Ничего. Я пришел на занятие, как и ты, — ответил Эгрей смиренно и улыбнулся.

Эмери чуть отодвинулся и всю лекцию просидел, не меняя позы. «Хорошо, что сегодня моя очередь, — думал он, — будь на моем месте Ренье — избил бы мерзавца у всех на глазах».

— Прости, я не вполне понял: что она сейчас говорила о соотношении нравственного и прекрасного? — проговорил вдруг Эгрей у Эмери над ухом.

Эмери вздрогнул.

— Что?

— Магистр Даланн только что говорила о соотношении нравственного и прекрасного, — повторил Эгрей, — но я не понял пропорции... Что за формула Лакавы? Должно быть, я пропустил какое-то важное занятие.

Магистр Даланн на миг остановила лекцию и уставилась на Эгрея. Тот перестал шептать и ответил ей прямым, дерзким взглядом. Даланн, к удивлению Эмери, промолчала. Обычно она не позволяла переговариваться во время ее объяснений. Сразу принималась поливать нарушителя яростной бранью.

Эмери показал Эгрею формулу, записанную на табличке.

Поэтесса Лакава предположила, что нравственность и красота соотносятся в пропорции два к трем. В качестве примера она приводила отрывки из различных поэтических произведений, истолкованных, впрочем, весьма произвольно.

Одним из самых любимых развлечений студентов-старшекурсников, специализирующихся на эстетических дисциплинах, было доказательство или опровержение этой формулы.

Магистр Даланн полагала, что рациональное зерно в завиральных идеях Лакавы все же содержится: принципиально аморальное произведение не может обладать эстетической ценностью.

Пиндар, естественно, в мыслях уже подбирал аргументы против.

Эгрей забрал табличку из рук Эмери и долго рассматривал формулу.

— Ну, хватит! — рассердился Эмери, выхватывая у него свою вещь.

Эгрей покорно отдал, но остаток лекции Эмери внутренне кипел. Больше всего он негодовал на себя за уступчивость и мягкотелость. Когда магистр Даланн объявила студентам об окончании занятия, Эмери почти сразу ушел домой.

На следующий день Эгрея в саду Академии не оказалось. Эмери поймал себя на недавно приобретенной привычке то и дело озираться — нет ли поблизости Эгрея. Вкрадчивая покорность делала убийцу Софены неприятно липким. Эмери унижала необходимость постоянно избегать его.

Всезнающий Элизахар, казалось, догадался и об этом, потому что сказал:

— Можете не искать его, господин Эмери.

— Кого? — надменно осведомился Эмери.

— Эгрея... Насколько я понял, присутствие этого человека служило для вас источником раздражения.

— Раздражение — неправильное слово, — сказал Эмери.

Элизахар пожал плечами.

— Наиболее мягкое из всех, что пришли мне в голову. Господин Эгрей оставил великолепные сады Академии, дабы попытать счастья в другом месте.

Эмери вдруг осознал, насколько радостным оказало для него это известие. Как будто кто-то пришел и освободил его из душной каталажки.

— Как же такое случилось? — спросил он, старательно скрывая облегчение.

— Предполагаю, с господином Эгреем переговорили, — невозмутимо отозвался Элизахар. — Вполне возможно, что присутствие этого господина угнетало не только благородных студентов, но и нервных телохранителей, и пока господину Эгрею не пришло в голову искать покровительства у госпожи Фейнне, взывая к ее нежному сердцу... а оно у нее действительно нежное... кое-кто сам вызвался провести вечер в компании господина Эгрея.

— И что же сказал ему этот кое-кто? — спросил Эмери.

Элизахар задумчиво посмотрел вдаль, туда, где возле садовой ограды выросло огромное дерево с перекрученными ветвями.

— «Я все знаю», — процитировал он «кое-кого». — «Я знаю, что ты хотел ее убить. Я даже знаю, как ты это сделал, сволочь. И если ты не уберешься отсюда, я расскажу об этом городским властям, чтобы тебя увезли в кандалах».

— Решительно, — одобрил Эмери.

— Вам нравится? — хмыкнул Элизахар. — Мне тоже... Эгрей, кстати, ничуть не смутился. Полагаю, совесть него отсутствует. Спросил меня, почему же я, в таком случае, давал показания в его пользу.

— И что вы ответили?

— Ничего. — Элизахар перестал улыбаться. — Мне не слишком понравилось его поведение. Он держался так, словно Академия перестала представлять для него какую-либо ценность. Впрочем, сейчас все это уже неважно. Сегодня рано утром он уехал. Даже вещи не собрал. Оставил их квартирной хозяйке.

Они помолчали.

— Как вы думаете, — начал Эмери, — что это означает?

— Дела господина Эгрея нас больше не касаются, — ответил Элизахар. — Вероятно, ему есть куда ехать. Где-то его ждут. Кто-то встретит его. И мы с вами этого увидим. Лично меня последнее обстоятельство особенно радует. А вас?

Эгрей, как выяснилось, покинул Академию вовремя: на следующий же день после его отъезда там появился новый человек. Его звали Роол, и он был старшим братом погибшей девушки.