Потомок Микеланджело - Левандовский Анатолий Петрович - Страница 54

— Он повернул направо, а я налево. Тут-то на меня и набросились ваши люди.

Вейра взбеленился.

— Вы понимаете, какую непростительную ошибку вы совершили?

— Увы, понимаю.

— Вы можете искупить ее, лишь чистосердечно признавшись, где могут находиться бумаги и сам так называемый Бонноме.

— К сожалению, я совершенно не знаю людей, с которыми связан Бонноме, и не представляю, где он может находиться.

— Но ведь он, вероятно, сказал вам, где вы сможете его найти, если будете иметь какие-то сведения о Базене?

— Я спросила, где смогу его найти, но он отказался ответить на мой вопрос.

На этом допрос зашел в тупик. Больше ничего выцедить из верной подруги Базена не удалось.

Разгневанный Вейра отправил ее в Маделонетт, тюрьму для воров и проституток.

Сен-Симон скомпрометирован не был. Он выполнил до конца поручение друга, после чего вновь погрузился в свои исследования.

10

Большинство побед Наполеона определялось тем, что он старался исключить случайность. Его стратегия требовала обязательного численного превосходства над врагом и тщательной, всесторонней подготовки.

Так и сейчас, перед генеральным сражением, он подтянул значительные резервы из Италии и собрал артиллерию из всех соседних районов.

На это ушло около трех суток.

Завершив подготовку 4 июля, он только после этого начал сражение, которое продолжалось два дня, отличалось крайней ожесточенностью и принесло обеим сторонам огромные людские потери.

Битва произошла у деревни Ваграм.

После длительного артиллерийского обстрела французы, создав мощную ударную группу, неожиданным броском протаранили центр армии эрцгерцога Карла. Опасаясь, что его обойдут с флангов, австрийский полководец предпочел отступление.

В отличие от Аустерлица, отступление проходило в полном порядке, в результате чего основные силы австрийцев были сохранены.

Наполеон считал Ваграм одной из вершин своей славы.

Однако эта блестящая победа несла в себе элемент надрыва.

11

К ночи 6 июля на полях под Ваграмом лежали сотни мертвых и умирающих.

Обходя один из участков, санитары заметили окровавленного офицера, который подавал им знаки. Его перенесли в ближайшую лачугу и кое-как перевязали. Он назвал себя и попросил, чтобы к нему прислали капитана Жанена из девятого полка.

Просьба его была исполнена.

12

— Господин генерал!.. Боже мой…

— Оставь, мой друг. Все мы братья. К черту звания, да к тому же — какой я генерал…

— Но ведь император в ходе сражения — мы все слышали это — произвел вас в бригадные генералы!

— Да, произвел… Чтобы затем убить…

— О чем вы, Уде?

— О том, что мне хорошо известно. Мне было приказано идти на такой участок, откуда не было выхода… У меня нет времени, ты видишь — я умираю. Силы уходят… Посмотри, друг: все раны, что отнимают у меня жизнь, — на спине… Пули в моем теле наверняка французские…

— Вы говорите страшные вещи, генерал.

— Страшные вещи не говорятся, а делаются… Впрочем, теперь все равно… Он убил меня, но и сам недолго протянет… Карточный домик скоро рухнет…

Ему все тяжелее было говорить. Он задыхался. Закрыл глаза. Капитан положил руку ему на лоб. Лоб горел.

— Сейчас я отпущу тебя, Жанен… Пожалуйста, просунь руку под подушку и нащупай пакет… Это письмо я успел написать, когда понял, к чему идет дело… Доставь его брату Леониду…

— Но ведь он в тюрьме! И все попытки наших связаться с ним окончились неудачей.

— Ну тогда его адъютанту, Лагори…

— Он тоже в тюрьме.

Уде снова закрыл глаза. Дыхание его становилось прерывистым. Было видно, что каждое новое слово дается ему с возрастающим трудом. Приближалась агония, но он все же смог произнести еще несколько фраз:

— Составь копии… Как можно скорее… Никто посторонний не должен знать… Разошли архонтам… И…

Голос становился едва слышным.

Капитан, став на колени, приложил ухо почти к губам умирающего. И ему удалось расслышать:

— Брату Камиллу, в Женеву… Обязательно…

Это были последние слова, произнесенные бригадным генералом Жаком-Жозефом Уде, великим архонтом филадельфов.

Он был зарыт в общей могиле, тут же, под Ваграмом.

А эпитафию ему напишет много лет спустя никогда не встречавшийся с ним Филипп Буонарроти.

13

Австрийская армия не была разгромлена, но эрцгерцог Карл, равно как и его повелитель, император Франц, пал духом. Весь боевой задор, который вот уже почти два года судорожно нагнетался в державе Габсбургов, испарился разом.

Австрийское правительство запросило перемирия, а затем и мира.

Наполеон, продолжавший сидеть в Шенбрунне, с готовностью пошел и на то, и на другое.

Шенбруннский мир тяжело ударил по Австрии. Она должна была отдать победителю многие провинции и города, уплатить громадную контрибуцию и значительно сократить армию.

Победитель, не теряя времени, чинил расправу.

Недавние очаги сопротивления в Германии и Австрии последовательно уничтожались. Партизаны майора Шилля группами расстреливались по приговору прусского суда, получившего соответствующие инструкции.

Тирольские повстанцы, терпя поражение за поражением, уходили в горы. Их вождь, Андрей Гофер, в конце концов был схвачен и расстрелян по приказу Наполеона. Перед смертью он успел крикнуть: «Да здравствует мой добрый император Франц!» А «добрый император Франц», трепетавший перед победителем, запретил упоминать печатно и устно имя отважного тирольца.

Шенбруннский мир был подписан 14 октября.

Между тем за два дня до этого случилось происшествие, сильно омрачившее радость победителя.

14

Он делал смотр войскам в Шенбрунне.

Офицер свиты обратил внимание на молодого человека, продиравшегося сквозь толпу и уверявшего, что ему необходимо переговорить с императором.

Настойчивость юного немца, его сосредоточенность и напряженность показались подозрительными. Его арестовали. При обыске среди прочего был обнаружен тщательно скрытый острый кухонный нож.

Молодой человек (ему было всего семнадцать лет, и звали его Фридрих Штапс) и не подумал скрывать, что собирался убить Наполеона.

Наполеон, удивленный этим, решил лично допросить немца. Он увидел бледного, спокойного, хорошо одетого юношу, прямо смотревшего ему в глаза.

— Вы хотели убить меня, не так ли?

— Да, ваше величество.

— За что же?

— За то, что вы приносите горе моей родине и всему миру.

— Лично вам я сделал зло?

— Да, как и всем немцам.

— Кто подбил вас на это?

— Я действовал по собственному убеждению.

Наполеон задумался. Он приказал своему врачу освидетельствовать Штапса. Тот оказался совершенно здоровым. Тогда император продолжил допрос. Что-то влекло его к этому спокойному, серьезному, бесстрашному юноше. Он готов был сделать то, чего не делал никогда ни до, ни после этого.

Он предложил убийце жизнь.

— При вас найден медальонный портрет молодой девушки. Это ваша невеста?

— Да, ваше величество.

— Что бы вы сделали, если бы я вернул вас невесте? Могли бы дать слово, что откажетесь от новых покушений?

Штапс побледнел еще больше. Он делал видимое усилие над собой. И наконец сказал, зная, что подписывает свой смертный приговор:

— Нет, сир. Я бы не мог дать вам такого слова.

Наполеон не сдержался. Его обуяла ярость.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Такой молодой, а уже закоренелый преступник!

— Убить вас — это не преступление, это долг, — ответил юноша.

…Его расстреляли только через пять дней. Всемогущий властитель все еще надеялся, что упрямец обратится к его милосердию…

Наполеон редко вспоминал о своих злодействах. Они никогда не тревожили его совесть. Но этот случай, когда, казалось, так легко было оправдать себя необходимостью самозащиты, почему-то потряс его, потряс настолько, что он возвращался к нему памятью даже на острове Святой Елены.