Заговор патриотов (Провокация) - Левашов Виктор Владимирович - Страница 74

— А пятьдесят штук? То есть сорок девять?

— А вы как хотели, молодой человек? Не рисковать ничем, а иметь все?

— Если сказать честно, это было бы лучше всего, — подтвердил Томас.

— Ваше право. У меня есть другой покупатель на эти документы. Час назад меня посетил господин Юрген Янсен. Он готов заплатить за них гораздо большую сумму.

— Нет-нет! — запротестовал Томас. — У нас с вами был договор. А договор дороже денег!

— Поэтому я и отклонил предложение господина Янсена.

— Ладно, рискну, — сказал Томас. — Извините меня, господин Мюйр. Это была минутная слабость.

Он защелкнул замки кейса и поставил его на пол рядом со своим стулом как бы в знак того, что решение принято и обратного пути нет.

— Так-то лучше, — одобрил Мюйр. — Будьте достойны своего деда, Томас Ребане. Ваш дед был бесстрашным человеком. Он ничего не боялся. И всегда побеждал. — Он немного помолчал и уточнил: — Почти всегда.

Что-то во всем этом деле было не так. Да не мог Мюйр всерьез рассчитывать, что ему обломится половина эсэсовского наследства. И подлинник завещания не дает ему никаких гарантий, в каких бы надежных банковских сейфах он ни хранился. Он не мог этого не понимать. А тогда для чего все это затеял? В чем заключается конечная цель его оперативной комбинации, которую в разговоре в кабинете он назвал самой лучшей и самой масштабной комбинацией в своей жизни?

— А теперь можно выпить вашей настойки, — предложил Томас. — На чем, вы говорите, ее настаиваете?

— На кожуре грецких орехов, — ответил Мюйр. — Она повышает потенцию.

Судя по его виду, никакого желания затягивать эту встречу у него не было, но он счел необходимым соблюсти приличия.

Томас восторженно округлил глаза:

— Господин Мюйр! Я потрясен!

— Вы неправильно меня поняли. Потенция в моем возрасте — это способность жить полноценной умственной жизнью.

— Умственной, — повторил Томас. — Понимаю. Но это тоже хорошо. Скажите, господин Мюйр, а кроме этих наперстков... Я, знаете ли, привык к емкостям немного другим...

Мюйр усмехнулся и достал из серванта фужер.

— Учтите, это очень крепкий напиток, — предупредил он.

— Мы многое понимаем по-разному, — философски заметил Томас.

— Тогда за успех, — приподнял лафитничек Мюйр. — А вы, юноша?

— Это ваша сделка, — сказал я.

— За наш успех, друг мой.

— Ваше здоровье, господин Мюйр.

Томас ошарашил фужер и вытаращил глаза.

— Это что? — отдышавшись, спросил он.

— Спирт.

— Я ошибся, — признал Томас. — Есть вещи, понимание которых от возраста не зависит. А теперь, господин Мюйр, позвольте откланяться. Серж, нам пора.

Он взял кейс, одернул плащ и прошествовал к выходу. У двери обернулся.

— Маленькая просьба. Ваш кот. Карл Вольдемар Пятый. Можно на него посмотреть?

— Он в спальне. — Мюйр показал на верхнюю комнату. — Сейчас позову. Карл Вольдемар!.. Карл Вольдемар Пятый!.. Я кого, ленивая скотина, зову?!

На верхней ступеньке лестницы появился кот. Явление его было очень эффектным, потому что это был самый обычный серый кот, каких у нас в Затопино называют Мурзиками.

— Это он и есть? — озадаченно спросил Томас.

— Он.

— А почему он пятый?

— Потому что он у меня пятый.

— А почему он Карл Вольдемар?

— Так было записано в родословной первого. Все вырождается, друг мой. Все мельчает: идеи, люди, коты.

Мюйр щелкнул пультом. Бронированная дверь открылась и выпустила нас в таллинский вечер с голыми деревьями и моросящим дождем.

Томас увлек меня из-под арки, опасливо оглянулся на окна Мюйра, забранные мощными, художественной ковки решетками, и ликующе сообщил:

— Получилось!

От избытка чувств он запустил кейс вверх и даже умудрился его поймать. Но с координацией движений у него были нелады, он пошатнулся и грохнулся на мокрый асфальт. Но и это не умерило его восторга.

— Получилось! — повторил он.

Он не успел объяснить, что именно у него получилось, потому что из темноты вынырнул белый пикапчик и резко затормозил возле нас. Муха приказал:

— Быстро садитесь! Фитиль, показывай дорогу к гостинице!

— Нам нужно к «линкольну»! — запротестовал Томас. — И нужно зайти домой — выключить свет!

— Успокойся, — прервал Муха. — Его уже выключили.

У ярко освещенного подъезда гостиницы «Виру» царило оживление, толпилось человек сто. В свете круглых фонарей краснели транспаранты, над зонтами, шляпами и кепками колыхались фанерные щиты на палках, похожие на лопаты для уборки снега. Если бы на них не белели плакаты, можно было подумать, что это дружной толпой вышли на работу таллинские дворники.

Толпа была разделена надвое. Над одной частью было больше красного, в другой чернели кожаные кутки скинхедов. Между ними прохаживались полицейские, не допуская слияния народных масс в критическую массу уличных беспорядков и обеспечивая беспрепятственный проход в гостиницу постояльцам и посетителям ресторана. Они подкатывали на шикарных тачках, норовя прямо к подъезду, но полицейские вежливо отправляли их на стоянку, откуда они поспешно проскакивали к дверям гостиницы, опасливо поглядывая в обе стороны.

Даже издалека чувствовалось напряжение, в котором находились обе половины толпы. Но в физическую активность оно не переходило. Массы словно чего-то ждали. И было у меня сильное подозрение, что ждут они появления Томаса Ребане, который дрых на заднем сиденье «жигуленка», обеими руками обняв серый кейс с содержимым стоимостью от тридцати до ста миллионов долларов в зависимости от конъюнктуры.

Для нас с Мухой это было очень большим облегчением жизни. Он достал нас попытками рассказать что-то настолько веселое, что никак не мог добраться до сути, потому что хохотал сам. Фирменная настойка Матти Мюйра оказала сокрушительное действие даже на его тренированный организм. В конце концов Муха приказал ему заткнуться. Томас обиделся и затих. Но даже если бы рассказ его был более связным, мы не стали бы его слушать. Не до рассказов нам было, даже самых веселых. Обстановка к этому как-то не располагала. Наши собственные наблюдения, дополненные докладами Артиста и Боцмана, рисовали картину не самую радужную.

Мобильными телефонами мы договорились пользоваться лишь в самых крайних случаях, разговаривать коротко и по возможности иносказательно. При современном уровне развития средств связи даже правительственные линии не были надежно защищены от прослушивания. А про обычные сотовые телефоны и говорить нечего. Кто и зачем мог прослушивать наши переговоры, было не очень понятно. Но в странном и даже, пожалуй, двусмысленном положении, в котором мы находились, пренебрегать любыми мерами предосторожности было неразумно.

Но сейчас, похоже, как раз и был крайний случай. Поэтому я приказал Мухе загнать пикапчик в переулок, из которого хорошо просматривалась вся площадь Виру и вход в гостиницу, и вышел на связь сначала с Артистом, потом с Боцманом. Чтобы не пересказывать Мухе содержания разговоров, мобильник я включил на громкую связь.

Артист по-прежнему сидел в своей «мазератти» возле дома Мюйра.

— Неладно что-то в Датском королевстве, — сообщил он. — Здесь гости. Четверо на «мицубиси-паджеро». В дом не заходят. Ждут.

— На «мицубиси-паджеро» или на «мицубиси-монтеро»? — уточнил я.

— "Паджеро".

— Уверен?

— Пять различий навскидку. Первое: кузов трехдверный.

— Достаточно. Братки?

— Сомневаюсь. Думаю, профи.

— Почему?

— Не курят.

Боцман был более многословен, а его иносказательность лишена всякой литературности:

— Если кто выходит через задний проход, то назад лучше через передний. Здесь шесть куч, можно вляпаться. И еще. В тот красивый дом с флагом, где вы ночевали после дачи, я бы не ехал. Подъезды плохие, тоже много этих, куч. Примерно два взвода.

— В форме?

— Да. «Эсты».

— Когда возникли?

— Точно не знаю. Думаю, после того, как в квартире на третьем этаже погас свет.