Краткая история тракторов по-украински - Левицкая Марина - Страница 56

Отец читал по-украински свободно, время от времени делая паузы для драматического эффекта и размахивая левой рукой в воздухе, словно дирижерской палочкой.

Ведь вопреки первоначальным надеждам на освобождение от изнурительного труда трактор тоже подвел нас к краю пропасти в результате небрежности и злоупотребления. Об этом свидетельствует вся его история, но самый поразительный случай произошел в 1920-х годах в Америке.

Я уже говорил, что трактор позволил освоить великие прерии американского Запада. Но тех, кто шел вслед за первопроходцами, это не удовлетворяло. Они думали так: если использование тракторов сделало землю более плодородной, то использование большего числа тракторов сделает ее еще более плодородной. Как это ни прискорбно, они ошибались.

Трактор нужно всегда использовать в качестве помощника, а не погонщика природы. Он должен работать в согласии с климатом, плодородием почвы и смиренной натурой фермеров. В противном случае он принесет беду — именно так и случилось на Среднем Западе.

Новые фермеры Запада не изучали особенностей климата. Правда, они жаловались на засуху и сильные ветры, но не обратили внимания на это предостережение. Пахали и пахали без конца, считая, что чем больше будут пахать, тем больше получат прибыли. А потом подули ветра и унесли всю вспаханную почву.

Пыльные бури 1920-х годов и вызванная ими крайняя нужда в конечном итоге привели к экономическому хаосу, и его кульминацией стал крах Американской фондовой биржи в 1929 году.

Можно еще добавить, что нестабильность и обнищание, распространившиеся по всему миру, явились также факторами возникновения Фашизма в Германии и Коммунизма в России — столкновение двух этих идеологий чуть не привело к гибели все человечество.

Этой мыслью мне хотелось бы закончить свою книгу, дорогой читатель. Используй технику, разработанную инженерами, но используй ее смиренно и осторожно. Никогда не позволяй технике стать твоим властелином и никогда не используй ее для обретения власти над другими.

Он торжественно закончил и взглянул на слушателей, ожидая одобрения.

— Браво, Николай Алексеевич! — закричал Дубов, хлопая в ладоши.

— Браво, папа! — воскликнула я.

— Гугу! — закричала маленькая Маргаритка.

Затем отец собрал все страницы рукописи, разбросанные по полу, и завернул их в кусок коричневой бумаги, которую связал веревкой. Он вручил сверток Дубову.

— Будь ласка, Володя Семенович, заберите ето в Украину. Може, хтось опубликуе.

— Не-не-не, — возразил Дубов. — Я не можу взять, Николай Алексеевич. Це ж труд усей вашой жизни.

— Та! — сказал отец, скромно пожав плечами. — Я ж ее вже закончив. Возьмить, будь ласка. Я нову напишу.

30

ДВА ПУТЕШЕСТВИЯ

Проснулась я рано, шея затекла. Накануне пришлось выбирать между койкой, на которой спал Станислав, и двухместным канапе — я выбрала канапе. За окном еще не рассвело: небо серое, хмурое.

Но в доме уже было шумно и все пришло в движение. Отец пел в ванной. Валентина, Станислав и Дубов бегали туда-сюда, загружая вещи в машину. Я налила себе чаю и встала у окна, наблюдая за ними.

«Роллс-ройс» оказался на удивление вместительным.

В нем поместились огромные мешки для мусора с неопределенным содержимым, которые Валентина запихала в багажник. Коллекция Станиславовых компакт-дисков в двух картонных коробках и CD-проигрыватель, втиснутый между огромными кипами свежих подгузников под задним сиденьем. Два чемодана и небольшой зеленый дубовский рюкзак. Телевизор (откуда он взялся?) и фритюрница (тот же вопрос). Картонный ящик с ассорти из полуфабрикатов и еще один — с банками скумбрии. Маленький портативный ксерокс. Синий пылесос для цивилизованных людей (который, как папа мне потом рассказал, они с Дубовым переделали под обычные пылевые мешки) и мамина скороварка (как она посмела!).

Наполнив багажник (хряп!), начали грузить на крышу. Вынесли крашеную деревянную детскую кроватку, разобрав ее и связав веревкой. Раз, два, три — взяли! — огромный чемодан из стекловолокна величиной с небольшой гардероб. Вынесли — точнее, Станислав с Дубовым, прогибаясь под ее весом, поволокли через весь двор («Согни колина, Станислав! Согни колина!») — коричневую «неселянськую» неэлектрическую плиту. Но как они поднимут ее на крышу?

Из толстого каната и прочного брезента Дубов соорудил что-то наподобие лебедки. Перебросил канат через крепкую ветку ясеня, росшего у дороги перед домом, и натянул его, надежно закрепив у разветвления. Вместе со Станиславом Дубов опустил плиту боком в брезентовую люльку. Потом Валентина запрыгнула в «ладу» и подогнала ее к плите под руководством Дубова, который привязал другой конец веревки к бамперу. Когда машина медленно тронулась с места — «Тихонько, Валенька, тихонько!», — плита поднялась в воздух, качнулась и повисла, удерживаемая в равновесии Дубовым. Наконец он махнул, чтобы Валентина остановилась. «Лада» немного задымила, двигатель взревел, но ручной тормоз сработал. Теперь подогнали «роллс-ройс» — Станислав за рулем! — и поставили прямо под плитой, качавшейся в люльке. Отец вышел во двор и помогал Дубову давать указания, неистово жестикулируя:

— Трохи уперед — трохи назад — стоп! Дубов махнул Валентине:

— Тепер назад, Валенька. Поманеньку! Поманеньку!СТОП!

Сцепление у Валентины было не ахти, и плита упала на крышу «роллс-ройса» с глухим стуком, но все же очутилась в дубовском багажнике.

Все зааплодировали, включая соседей, вышедших на улицу поглазеть. Валентина вылезла из «лады», посеменила к Дубову в своих тапочках на каблуках (не мудрено, что сцепление барахлило!) и чмокнула его в щеку — «Голубчик!» — а Станислав нажал на клаксон «роллс-ройса»: раздался низкий, замысловатый сигнал, и все снова зааплодировали.

Потом всю поклажу на крыше обвернули брезентом и закрепили канатом. Все было готово к отъезду. На заднем сиденье расстелили Валентинину шубу, а сверху положили маленькую Маргаритку, завернутую в несколько одеял. Все крепко обнялись и расцеловались — все, кроме отца и Валентины, которые избегали друг друга, чтобы не устраивать сцен. Дубов сел за руль. Станислав спереди — рядом с ним. Валентина — сзади, вместе с ребенком. Двигатель «роллс-ройса» довольно заурчал, словно огромный котяра. Дубов отпустил сцепление, и они тронулись. Мы с отцом вышли на дорогу помахать им, и вскоре они свернули за угол и скрылись из виду.

Неужели это все?

Ведь еще не все концы сошлись с концами. К счастью, Валентина забыла в машине ключи от «лады», так что я забрала их и положила в гараже. В бардачке нашлись документы, а также — вот это сюрприз! — документы и ключ от Дерьмовой Машины. Правда, отцу от них мало проку, ведь срок действия его прав давно истек, а доктор Фиггис отказалась подписывать справку для их продления.

На кухне снова установили старую мамину электрическую плиту вместо газовой, и она вроде бы работала — даже та конфорка, что прежде ломалась. Нужно было немного прибраться, но конечно, не так капитально, как в прошлый раз. В комнате Станислава я нашла под кроватью лишь очень вонючие кроссовки, а больше ничего. В главной спальне валялась выброшенная одежда, куча оберточной бумаги, пустые пакеты и ватные шарики, испачканные косметикой. Один из пакетов был набит документами. Пролистала их — те самые, что я когда-то спрятала в морозильную камеру. Среди них я заметила свидетельство о браке и свадебные фотографии. Там, куда она уезжала, все это ей больше не понадобится. Выбросить? Нет, пока не надо.

— Тебе грустно, папа?

— Когда Валентина ушла у первый раз, було грустно. А сичас не дуже. Она красива женшина, и може, она не була зи мной щастлива. Може, з Дубовым она буде щаст-ливише. Дубов — хороший чоловек. Може, в Украине он тепер розбогатие.

— Да ну? С какой радости?

— Ага! Я отдав ему свой семнадцятый патент!

Он повел меня в гостиную и вытащил папку с документами. То были технические чертежи — мелкие и очень подробные, испещренные математическими каракулями. Я узнала отцовский почерк.