Дело гастронома № 1 - Латий Евгений Александрович - Страница 48

Култаков, стоя навытяжку, говорил с Андроповым по телефону:

– Все прошло успешно, взяли с поличным, так что теперь Аримину не отвертеться! Кроме того, мы взяли и соучастников его преступных деяний, они уже дают показания!.. Обязательно доведем до конца!.. Я думаю, заговорит! Когда его брали, чуть в штаны не наложил!.. Трусоват! Всех сдаст!.. Спасибо!.. Служу Советскому Союзу!

С торжественным видом произнес он и еще несколько секунд слушал молча. После чего не выдержал и опустился на стул. Заглянул Красавин, но Култаков резко поднялся, замахал на него рукой, чтоб тот уходил. Красавин исчез.

– Да, всех отметим!.. Поименно! Я представлю рапорт!.. Есть, до связи!..

Он положил трубку, с довольным и важным видом смотрел на нее пару секунд, затем шумно выдохнул. Лицо у генерала посветлело, он заулыбался, потом стукнул ладонью по столу и неожиданно, отчаянно фальшивя, пропел две фразы из романса «Гори, гори, моя звезда». Резко зазвонил телефон. Култаков снял трубку.

– Генерал Култаков слушает!..

Несколько секунд он слушал, и радостное настроение тут же испарилось.

– Как это мертв Аримин?! Вы что несете?! Что вообще происходит?! – подскочив в кресле и побагровев от гнева, выкрикнул он.

Часть II

Карфаген должен быть разрушен

1

Брежнев с увеличительным стеклом рассматривал фотографии, разложенные перед ним на столе и сделанные на огороде Аримина: на краю ямы бидон, только что выкопанный из земли, тугие пачки долларов в целлофановых пакетах, разложенные на газете, мрачный Аримин перед выпотрошенным бидоном, испуганно-растерянные лица соседей, приглашенных в качестве понятых. Отдельно снятые крупно сотенные долларовые купюры. Последние особенно заинтересовали Брежнева, и Генсек долго их разглядывал. Напротив сидел Андропов.

– И сколько же нашли в этом бидончике? – с трудом выговаривая слова, спросил Брежнев.

– Пятьдесят пять тысяч долларов, Леонид Ильич!

– Хо-хо! – невольно сорвалось с губ Брежнева. – Я таких денег и в руках не держал!

– И готовилась сделка еще на десять тысяч долларов! Но мои товарищи ее пресекли! – деловито заметил Андропов, с удовлетворением отмечая, какое сильное впечатление произвели на Генсека эти фотографии.

Брежнев помрачнел, удрученно покачал головой.

– Такие вещи прощать нельзя! Надо наказать по всей строгости закона! – насупился он, причмокнув несколько раз.

– Аримин сам себя наказал! Покончил с собой в тюрьме! Понимал, что мы и взыщем по всей строгости закона!

Брежнев кивнул головой и сердито спросил:

– Это что же, все директора плодоовощных баз у нас так жируют?!

Андропов помедлил, прежде чем ответить.

– Не все, но с прискорбием вынужден доложить: большинство. И все они с партийными билетами в карманах. Ходят слухи, что Аримин, дабы устранить нашу финансовую проверку, передал один миллион рублей товарищу Гришину… – Андропов нахмурился. – Правда, повторю, то слухи, доказательств у нас нет!

Брежнев помрачнел.

– Я считаю, мы должны со всей ответственностью спросить с некоторых товарищей за соблюдение социалистической законности при отправлении своих высоких должностей, а также за соблюдение морально-этических норм, – продолжил свои доводы Юрий Владимирович, но, взглянув на Брежнева, осекся: Генсек снова с живым интересом разглядывал фотографии, на которых были сняты стодолларовые купюры.

Взглянув на умолкнувшего Андропова, Леонид Ильич уверил его:

– Мы обязательно поговорим об этом на Политбюро!

Об этом «обязательно» Брежнев, конечно, забудет, да это и не так важно. Андропов взглянул на часы: прошло всего десять минут их разговора, а Генсек уже явно слабо соображает, все чаще жуя ртом пустоту. Раньше он держался минут двадцать, но тут, видимо, страшная правда, да еще фотографии сразили его наповал.

– Ты работай, Юрий Владимирович, продолжай в том же духе! – уже с трудом прожевывая слова, выдавил из себя Брежнев. – А то все, понимаете ли, только просить приходят! Дай им один миллион, дай два! А вот Юрий Владимирович сам приносит! Действуй, Юра! А фотографии эти оставь, я их тут кое-кому покажу! Добренькими все хотят быть!

Андропов кивнул, поднялся, понимая, что время его истекло.

– Давай действуй, мы тебя поддержим! – радуясь, что Андропов уходит, улыбнулся Брежнев и вяло пожал его руку.

Андропов именно этих слов и ждал. Эти слова он и передаст канцеляристу Константину Устиновичу Черненко, который уже поджидал его, чтобы зафиксировать в своих анналах протокол состоявшейся встречи между Брежневым и Андроповым. На заседании очередного Политбюро Черненко доложит о ней и о том, как не покладая рук трудится товарищ Брежнев, не упуская из вида ни одного важного государственного вопроса. Ну а позже, когда прихлебалы Гришина будут нападать на Андропова за чрезмерную активность его спецслужб, Юрий Владимирович сможет своим недругам напомнить эту просьбу Брежнева «продолжать в том же духе», а для него приказ Генерального секретаря – не снижать темпов расчистки авгиевых конюшен – и есть главный жизненный ориентир. Юрий Владимирович прежде всего исполнитель воли Генерального секретаря, не больше, но и не меньше.

– Спасибо за поддержку, Леонид Ильич! – посерьезнев, проговорил Андропов и вышел из кабинета.

На столе стояли чашки с чаем, заварной чайник был накрыт нарядной русской куклой в пышном сарафане. На больших тарелках лежали бутерброды с красной рыбкой, финским сервелатом, с бужениной и с сыром. В фарфоровых вазочках – шоколадные конфеты и печенье. Зоя поджидала Беркутова. И он не заставил себя ждать. Прибежал, виновато улыбаясь. Зоя, увидев его, просияла, стала торопливо разливать чай. Беркутов присел у стола. Зоя тут же положила ему на тарелку три бутерброда, налила чаю покрепче. Сама села напротив.

– Чай уже остыл, но вы так и любите! – улыбнулась Зоя. – А вот я люблю горячий!

– Помню!

Она улыбнулась. Директор был чем-то озабочен, а может быть, и расстроен, однако по выражению его лица всегда трудно было узнать, что творится у него на душе. За годы работы с ним она и сама научилась скрывать свои чувства, но по отдельным деталям уже умела определять настроение Беркутова. Сейчас его что-то тревожило.

– Наш Максимыч все посылочки запаковал в одну большую коробку. На каждой посылочке написано кому, я сам коробку поднимал, она, честно сказать, тяжеловата! Но ты не волнуйся. Максимыч сам внесет ее в вагон, а в Костроме, я уже позвонил, тебя обязательно встретят, погрузят коробку в машину и занесут прямо в номер! Сама за нее не хватайся! – он вздохнул. – Ну вот, вроде бы все!

Он улыбнулся, взял бутерброд с красной рыбой, стал есть, запивая чаем. Зоя вытащила из стола бутылку армянского коньяка, пять звездочек. Вопросительно взглянула на Беркутова.

– На дорожку? – предложила она.

Георгий Константинович задумался. Иногда он пропускал рюмочку, но не больше.

– Сегодня что-то не хочется! Но ты за меня рюмочку выпей, на дорожку полагается!

Он погрустнел, вздохнул и сам налил Зое Сергеевне коньяку, та подняла рюмку.

– Подожди!

Он взял ее рюмку, понюхал, лизнул, блаженно сощурился.

– Ах, хорошо!

Потом передал Зое, и она поднесла рюмку к губам.

– Чтоб у вас здесь без меня все было хорошо и с вами бы ничего не случилось! – влюбленно глядя на него, произнесла она.

Он несколько раз кивнул, как бы соглашаясь с ее словами. Зоя одним махом выпила коньяк, слегка поморщилась.

– Я, Зоенька, буду скучать по тебе, грустить и ждать с нетерпением! Как говорится, жду ответа, как соловей лета! Не сомневаюсь, что у тебя все пройдет на должном уровне! Провожать не поеду, долгие проводы – лишние слезы, поцелуемся здесь!

Беркутов поднялся, взял ее за плечи и поцеловал в щеку, Зоя вдруг порывисто обняла его, поцеловала в губы, и в этот миг в кабинет неожиданно заглянула Лида. Она увидела их целующимися и тотчас прикрыла дверь. Но ни Зоя, ни Беркутов этого не заметили.