Обнаров - Троицкая Наталья - Страница 43

– Какую гитару?

– Все давай. Разберемся! – рассмеялся Обнаров, разливая водку по рюмкам.

– Я не понял. В обезьянник поедем или штраф на месте заплатим? Можно водкой.

– Ты это кому сейчас? – спросил Обнаров, выпустив сигаретный дым в лицо склонившемуся над ним сержанту.

– Так, сворачиваемся. Сворачиваемся, гаврики!

– Ребята, у человека сын сегодня родился. Сын! Понимаете! – объяснял Шалобасов, тыча пальцем в Обнарова. – Радость же! Елки-моталки! Вы же тоже мужики, понять должны. Может по пять капелек, а? За новорожденного! – попытался решить все миром Шалобасов.

– Не положено, – неуверенно ответил все тот же сержант. – Поднимайтесь. Оформляться поедем, раз других предложений у вас нет. Вот народ жадный пошел! Лучше ночь в обезьяннике, чем менту на сигареты. Подъем!

Сержант ногой пнул в спину Шалобасова.

– Отставить, сержант! Смирно, сукины дети!

Молниеносно поднявшись, Обнаров стоял сейчас перед замершими по стойке смирно милиционерами и, свирепо вращая глазами, смотрел то на одного, то на другого.

– Почему покинули зону патрулирования? – отчеканил он жестким, командным голосом. – Почему Федеральный закон «О милиции» и «Наставление по порядку несения патрульно-постовой службы» нарушаем?! Почему вымогаем взятку у гражданина, охранять и защищать права которого давали присягу? И как разговариваем с офицером убойного отдела майором Разовым?! Молокососы… Кто вас в народ пустил, вашу мать?! Фамилии!

– Старший сержант Орешкин!

– Сержант Соколов!

– Простите, товарищ майор! Не признали, – чуть испуганно сказал Орешкин. – Мы думали… Думали…

– Вы же в Питере… – подсказал Соколов…

– «В Питере…» Гитару мне. Быстро! Из-под земли! – процедил Обнаров. – Я долго ждать не люблю. Дважды повторять не умею!

Милиционеры испарились также внезапно, как и появились.

Шалобасов обнял друга за плечи, указал вдаль уже нетвердой рукой.

– Костик, вечер-то какой… – с наслаждением он втянул носом уже прохладный воздух. – Да-а… У нашего народа три идола: Штирлиц, Жеглов и твой Миша Разов. Вспомни, чертяка, за Разова тебе сам министр внутренних дел руку жал, медаль вручал и звание почетного сотрудника МВД присвоил. Лично в программе «Время» видел.

– Было… – просто сказал Обнаров.

– Так давай выпьем за нашего земляка-питерца! За Мишку Разова!

– Давай!

– Ну, черт бы ее побрал, эту милицию!

Не успели Обнаров и Шалобасов выпить по паре рюмок и отведать все-таки обнаруженного во втором бумажном пакете мяса, как набережная озарилась огнями многочисленных милицейских «мигалок». Солидный отряд человек в двадцать по ступенькам спускался к ним.

– Костя, для двоих не многовато? – неуверенно поинтересовался Шалобасов.

– В самый раз, Андрюха. Вставай, разомнем косточки. Как в старые добрые времена…

Но милиционеры вели себя мирно. Шедшие впереди несли огромный букет цветов и громадную игрушечную собаку. Подойдя, процессия остановилась. Бравый подполковник шагнул вперед.

– Смирно! – рявкнул он, и голос полетел эхом в гулкой ночи. – Равнение на середину!

Подполковник шагнул к Обнарову, взял под козырек.

– Товарищ майор, позвольте от лица всего личного состава сорок восьмого отделения милиции сердечно поздравить вас с рождением сына! Майор Разов для нас всегда есть, был и будет примером служения долгу, примером чести и мужества! – он улыбнулся, тепло и просто, и уже проникновенным, а не казенным голосом продолжил: – Константин Сергеевич, мы искренне рады за вас. Вы – настоящий! И опер ваш Миша Разов – настоящий. Он живой. Он как мы. И он пример для нас, потому что всегда помнит о долге и чести. Мы желаем здоровья и счастья вашему сынишке, и жене, и вам. Примите, пожалуйста, от нас в подарок этого пса. Пусть он стережет счастье в вашем доме!

Кто-то вручил Обнарову тяжеленный букет роз. Обнаров растерянно и растроганно смотрел на ребят.

– Андрюха, это называется «тихо посидели»! Спасибо! Спасибо, ребята! Спасибо вам! Не ожидал. Тронут до глубины души! Это самый дорогой подарок в моей жизни. Ей-богу! Вот ради таких моментов я готов жить и работать!

Милиционеры одобрительно зааплодировали.

– Константин Сергеевич, вот гитара! – старший сержант Орешкин передал гитару Обнарову. – Как вы приказывали. Пожалуйста, спойте нам что-нибудь. Вы так поете здорово!

Обнаров взял гитару, пробежал пальцами по струнам, чуть подстроил и, присев на парапет, запел. Он пел об офицерской чести, о мужестве, о дружбе, он пел о трагических моментах в их нелегкой и опасной работе, он пел о них и, конечно же, он пел о любви и о той, единственной, что всегда ждет и примет и на коне, и в рубище.

Домой возвращались уже под утро, сидя в обнимку на заднем сиденье милицейского «Форда», с гитарой, цветами и огромной игрушечной собакой на коленях. Сзади с «мигалками» тянулся почетный эскорт.

– Костик, счастливый ты мужик! – сказал Шалобасов.

– Да.

– Все легко у тебя и красиво.

– Да!

– Не боишься?

– Не-а.

– Честно?– Андрюха, у меня же сын родился! Теперь мне сам черт не брат!

Пузатый хрустальный графин с водой стоял на окне. Пробившийся сквозь густую листву луч солнца упал на хрусталь графина и разлетелся по комнате мириадами крошечных радуг. Семицветные зайчики скользили по стене, по потолку. Тая сосредоточенно наблюдала за ними.

В палату постучали, дверь осторожно приоткрылась.

– Приве-е-ет!!! – радостно протянул Обнаров и вошел внутрь.

На нем был белый халат, надетый поверх футболки и джинсов, на ногах поверх обуви ядовито-голубые бахилы. Он бегло осмотрелся.

– Хорошая палата. Молодец Сабуров. Как ты, Таечка? Чего грустная? Рассказывай!

Он поставил пакеты с фруктами и поцеловал в щеку жену.

– Как ты себя чувствуешь?

Тая молчала. Она по-прежнему сосредоточенно следила за солнечными зайчиками на противоположной стене.

Обнаров осторожно погладил ее по щеке, поцеловал в краешек губ.

– Ты сегодня очень хорошо выглядишь. Как ты спала?

Жена молчала.

Он взял ее руку, легонько сжал, погладил пальчики.

– Таечка. потерпи еще пару дней. Сабуров сказал, что тебе будет много лучше. Ты будешь гулять. Пойдем с тобой в парк. Ты знаешь, оказывается у этой клиники очень неплохой парк. Помнишь Елисейские поля и совершенно удивительные парки? Мы с тобою бродили, взявшись за руки, наслаждались поздними цветами, счастливые до неприличия!В ее глазах заблестели слезы.

– А у нас банальная жара, – он тут же переключился на другую тему. – Город стоит. На МКАДе, у Рублевки, опять пробка. Сорок минут простоял. Сколько раз говорю себе, не езди через запад, все без толку. Хочешь сэкономить десяток километров, а на деле теряешь два часа… Как в такую погоду хочется на наш «необитаемый остров»! Привезу вас домой, и вместе поедем. Егорке надо…

– Прекрати! – взорвалась она. – Хватит!!! Я не могу этот бред слушать!!!

Тая закрыла лицо руками, отвернулась.

– Стоп! Что случилось? Таечка, милая моя, поговори со мной. Ты же знаешь, что мне ты можешь рассказать абсолютно все. Тебя кто-то обидел? Ну, повернись ко мне, хорошая моя, умница моя! Ты же мне такого сына замечательного родила! Ты просто героиня! Я горжусь тобой. Расскажи мне, что тебя беспокоит? Что приключилось такое страшное? – он присел на краешек кровати, склонился над ней, поцеловал.

Тая ухватилась за воротник его халата, притянула мужа к себе и, уткнувшись в его грудь, заплакала. Она плакала горько, навзрыд, и он не знал, как это прекратить. Нет, это был не каприз, навеянный прописанными уколами. Что-то случилось. Он это чувствовал. Обнаров молча гладил жену по голове, по побелевшим от напряжения рукам и не смел что-либо сказать.

– Егорушку… Егорушку мне… не дают… – всхлипывая, едва переводя зашедшееся дыхание, выговорила она. – Грудью кормить запретили. У меня же молока – море! Почему, Костя? Что они делают? Так же нельзя! Это бесчеловечно! Они говорят, что я еще слабая. Если они думают, что я сыночка уроню, пусть дадут мне бутылочки, я буду молоко сцеживать, я буду из соски его кормить. Костя, они его унесли и не дают мне! Не дают!!! – и Тая опять заплакала, в голос.