Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне - Афанасьев Вячеслав Николаевич - Страница 122

122

493. «Город блуждающих душ, кладезь напрасных снов…»

Город блуждающих душ, кладезь напрасных снов. Встречи на островах и у пяти углов. Неточка ли Незванова у кружевных перил, Дом ли отделан заново, камень ли заговорил. Умер монарх. Предан земле Монферан. Трудно идут года и оседает храм. Сон Фальконета — всадник, конь и лукавый змий, Добела раскаленный в недрах неврастений. Дует ветер от взморья, спят манжурские львы, Юноши отцветают на берегах Невы. Вот я гляжу на мост, вот я окно растворил, Вьется шинель Поприщина у кружевных перил… Серенькое виденьице, бреда смертельный уют… Наяву кашляют бабушки и куры землю клюют. Наяву с каждой секундой всё меньше и меньше меня, Пылинки мои уносятся, попусту память дразня, В дали астрономические, куда унесены — Красные щеки, белые зубы и детские мои штаны. 1936–1940 {493}

494. Донна Анна

Тамаре Яковлевне Щировской

Повинуясь светлому разуму, Не расходуя смысл на слова, Мы с тобой заготовили на зиму Керосин, огурцы и дрова. Разум розовый, резвый и маленький Озаряет подушки твои, Подстаканники и подзеркальники, Собеседования и чаи… И земля не отметит кручиною, Сочиненной когда‑то в раю, Домовитость твою муравьиную, Золотую никчемность твою. Замирает кудрявый розариум, На стене опочил таракан… О непрочные сны! На базаре им Так легко замелькать по рукам! Посмотри и уверься воочию В запоздалости каждого сна: Вот доярки, поэты, рабочие — Ордена, ордена, ордена… Мне же снится прелестной Гишпании Очумелый и сладкий галдеж, Где и ныне по данному ранее Обещанию, ты меня ждешь… И мы входим в каморку невольничью, В эскурьял отстрадавших сердец, Где у входа безлунною полночью Твой гранитный грохочет отец. 1937. Керчь {494}

495. «Скучновато слушать, сидя дома…»

Скучновато слушать, сидя дома, За мушиной суетой следя, Тарантас полуденного грома, Тарантеллу летнего дождя. Грянула по радио столица, После дыни заболел живот, Перикола бедности боится, Но пока еще со мной живет. Торжища гудят низкопоклонно, Мрак штанов, сияние рубах, Словно кривоустая Мадонна, Нищенка с ребенком на руках. Шум судеб, серьезность пустолаек, И коровье шествие во хлев… Меркнет день и душу усыпляет Пот и пудра овцеоких дев. Спят, полны слепого трудолюбья, В разных колыбелях малыши… Под необъяснимой звездной глубью Стелется блаженный храп души. Спит душа, похрапывая свято — Ей такого не дарило сна Сказочное пойло Арарата, Вероломство старого вина. Спи, душа, забудь, во мрак влекома, Вслед Вергилию бредя, Тарантас заброшенного грома, Тарантеллу кроткого дождя. 1938. Керчь {495}

496. «На твоей картине, природа…»

На твоей картине, природа, На морском пейзаже твоем Нарисован дымок парохода, Желтый берег и белый дом. В белом доме живет Анюта, На борту парохода матрос. Устарелый кораблик — кому-то Он счастливую встречу принес. В ресторане, в говоре пьяном, В палисаднике и в кино — Назревает свадьба с баяном, Гименей стучится в окно… Будем нюхать свежую розу, Будем есть вековечный хлеб, Продлевая дивную прозу Устройства земных судеб. Ты мне скажешь — дождик захлюпал. Я отвечу — мир не таков: Это вечности легкий скрупул Распылился ливнем веков. И немыслимо в полной мере Разглядеть мелюзгу бытия, Округляясь в насиженной сфере, В круглой капле, где ты — не я. Где по сумеркам трюмов порожних, По сияньям домашних ламп Разместил неизвестный художник Устрашающий свой талант. 1938–1939. Керчь {496}

497. «На блюдах почивают пирожные…»

На блюдах почивают пирожные, Золотятся копченые рыбы. Совершали бы мы невозможное, Посещали большие пиры бы… Оссианова арфа ли, юмор ли Добродушного сытого чрева, Всё равно — мы родились, вы умерли, Кто направо пошел, кто налево. Хоть искали иную обитель мы, Всё же вынули мы ненароком Жребий зваться страной удивительной, Чаадаева злобным уроком. Но на детские наши речения, Что аукают, не унывая, Узаконенной наглости гения Упадает печать огневая. Мы с картонного сходим кораблика Прямо в школу, и зубрим, и просим, Чтоб кислинкой эдемского яблока Отдавала дежурная осень. Чтобы снились нам джунгли и звери там С исступленьем во взорах сторожких… И к наглядным посредственным скверикам Сходит вечность на тоненьких ножках. 1938–1939 {497}