Год мертвой змеи - Анисимов Сергей - Страница 96

— Именно.

Снова возникла пауза, потому что подбежавший младший офицер потребовал от майора что-то быстро решать с корейцами — те, похоже, выдыхаются и требуют сделать перерыв для своих людей.

— Кап-лей!? — обернулся к Алексею майор. Ты здесь все знаешь. Давай, это в твоих интересах.

Логичное «между прочим» не прозвучало, и, оборвав фразу, майор тут же отвернулся обратно к своему лейтенанту, дрожащему то ли от холода, то ли от возбуждения, то ли и от того и другого вместе взятого. В том, что военсоветник, впервые и случайно встреченный им меньше часа назад, рысью побежит исполнять его указание, майор явно не сомневался. И правильно делал — мысль поступить иначе Алексею в голову не пришла.

Следующие два часа опять отложились в памяти капитан-лейтенанта плохо. Странно, но с возрастом подобное случалось у него все чаще и чаще вне зависимости от того, обусловлено это было рутинностью происходящего, которое незачем и запоминать, или, наоборот, чрезмерной запутанностью ситуации. Куда-то он все это время бегал, уговаривал и почти угрожал каким-то полузнакомым офицерам — в основном корейцам, но иногда почему-то русским. Рядом почти всё время был переводчик Ли, и разговор велся «в два голоса», а под конец у Алексея создалось четкое впечатление, что переводчик использует гораздо больше слов, чем требуется, помогая ему своим собственным воинским званием и авторитетом. Потом снова был заградитель, на котором еще копошилось несколько человек, а за ним — снова какие-то разговоры с майором и командиром батареи 37-миллиметровок, до хрипоты спорящих о приоритетности секторов обстрела и то и дело апеллирующих к нему и командиру базы Йонгдьжин, неведомо как оказавшемуся рядом, в темноте. К 10 часам вечера все наиболее необходимые земляные работы, равно как и работы на минном заградителе, были закончены, а к 23:50 был закончен и вечерний штабной «проигрыш» предстоящего похода с моряками — на картах, дотягивающихся своей южной кромкой аж до Самчока. До собственно выхода в море оставались почти cутки, и командир заградителя, снова приобретшего вид непрезентабельного сарая, принял полностью одобренное Алексеем решение использовать это время для «большого» техобслуживания двигателя.

Двигателем на минзаге был немецкий подлодочный дизель, мощный и надежный — один из сотен, вывезенных с заводов и сборочных стапелей поверженной Германии, имевшей к окончанию боевых действий в Европе несколько сотен недостроенных субмарин. В большинстве своем они были превращены в металлолом или просто утоплены по «дополнительному протоколу» ко «второй», более полной, редакции мирного договора 1944 года, «переподписанной» в апреле 1945-го — то есть не так далеко по времени после четкого и однозначного окончании очередной (и последней, на данный момент) советско-японской войны.

То, что германские субмарины, находящиеся в наиболее высокой степени готовности по корпусу и основным механизмам, вводились в то же время в строй, а захваченные в базах на севере Германии — осваивались, не волновало якобы никого. «Сохранить лицо» — отличный термин, который Алексей выучил здесь, в Азии, от немало уже чему научившего его командира взвода Ли, и термин этот идеально подходил для данного случая.

Представительные, состоящие из офицеров высокого ранга, комиссии прибывали в очередную военно-морскую базу; англичане, американцы и французы спускались по скоб-трапу в очередной пустой корпус, проверяя, как заложены в него глубинные бомбы, потом ржавеющий огурец несостоявшейся подводной лодки буксировали куда-нибудь на десяток миль от берега и топили, давая фотографам возможность запечатлеть для отчетов поднявшийся из моря глухой холм подводного взрыва, сопровождающийся некрупным воздушным пузырем. То, что в том же порту могли стоять полдесятка германских миноносцев и тральщиков под советскими военно-морскими флагами, переименованных и перекрашенных, но сохранивших свои легкоузнаваемые уверенно-хищные пропорции, в этом случае игнорировалось.

Причина такого была ясна и прозрачна: обострять ради мелочей отношения со страной, обладающей на данный момент мощнейшей сухопутной армией в мире, было чревато последствиями и невыгодно. А кроме того, даже сам по себе британский флот, вернувший из Тихого океана все свои крупные корабли, превосходил все четыре советских флота настолько, что пара крейсеров и дюжина лишних эсминцев и миноносцев, введенных в строй в качестве наследства от Кригсмарине, не стоили обострения обстановки. В любом случае германские корабли имели не столь значительную боевую ценность, чтобы изменить баланс сил. В большинстве своем они использовались как учебные, и в любом случае — с минимальным техническим обслуживанием. Износив свои механизмы за несколько лет и подготовив за это время тысячи моряков для строящихся линкоров второго поколения, для линейных крейсеров, десятков вводимых в строй «шестьдесят восьмерок» и новых эсминцев, «немцы» начали один за другим выводиться из состава флота, отправляясь, как выражаются моряки, «на иголки». Кто-то из них, как, например, недостроенный авианосец, был потоплен как корабль-цель, кто-то превращен в плавказарму или блокшив — в пропорции, вполне обычной и для собственно советских кораблей. Но к 1953 году за исключением пары десятков современных субмарин наиболее поздних германских серий, также постепенно вытесняемых массово вступающими в строй советскими лодками удачного 613-го проекта, по поводу которого на флоте не прекращался чередуемый с осторожной критикой восторженный вой, «трофеев» уже почти не осталось.

— Ну и хрен ли… — равнодушно произнес Алексей, глядя в темный потолок своей комнаты. Светящиеся стрелки старых, тоже «трофейных» часов показывали четверть двенадцатого. Спать, несмотря на усталость, не хотелось совершенно — отсюда и лезли в голову всякие малополезные мысли. Размышления о судьбе остатков германского и румынского флотов, равно как и финского, полученного по мирному договору в счет репараций, можно еще считать допустимыми. Хуже были мысли о бабах, как всякому здоровому и не старому еще мужику, приходившие ему в голову в таком количестве, что сон сбивался окончательно.

Пытаясь заставить себя думать только о кораблях, минах, зенитчиках, до сих пор ведущих земляные работы, и о предстоящем походе заградителя, Алексей проворочался так еще минут двадцать. Утром подъем ожидался обычный — в 6 часов, а накопившаяся усталость требовала сна, но его так и не было. В комнате было совершенно темно. Боязнь американских «ночников» и почтение к их способностям приводили к тому, что светомаскировка в КНА, да вообще во всей КНДР и даже на юге Китая, соблюдалась не хуже, а то и лучше, чем в Москве 1941-го. От этого было еще тяжелее. Море шумело и гудело далеко за закрытыми ставнями, но его обычно успокаивающий шум в этот раз помогал плохо.

Поворочавшись еще, Алексей мысленно плюнул и поднялся. Электричество в доме было: база имела сравнительно развитую электросеть. Накинув еще в темноте повешенный на спинку стула китель и с трудом различая во мраке даже рукава своей исподней рубахи, он долго шарил по стене, пытаясь отыскать выключатель. Наконец щелкнуло, и под потолком разгорелась висящая без всякого абажура неяркая двадцатисвечовая лампочка. Пожав плечами и так и не вдев руки в рукава, он вернулся к кровати и вынул свой пистолет из-под плоской, набитой то ли песком, то ли мелкими камешками, подушки. Присев на стул и выложив тяжелую аккуратную машинку на расстеленный газетный лист, покрытый рядами аккуратных столбцов на корейском, он выщелкнул обойму, проверил, нацелив ствол в дальний угол, нет ли случайно патрона в патроннике, и приступил к разборке. Масленка оказалась далеко, но лезть за ней в чемодан было лень, а последний раз смазывал он пистолет сутки назад, поэтому сейчас Алексей перебрал его «всухую» — просто чтобы отвлечься. Знакомое, привычное дело не требовало никакого напряжения: просто чуть-чуть внимательности и аккуратности. Вся процедура заняла три минуты или чуть больше — на этом работа закончилась.