Тень мечей - Паша Камран - Страница 92

Вначале лекарь думал, что регулярные ужины с Уильямом — обычное проявление величайшего султанского гостеприимства по отношению к «гостю», но когда Маймонид стал свидетелем того, как эти двое увлеченно спорят — часто до глубокой ночи, — он сделал вывод, что Саладин нашел в этом вражеском рыцаре нечто поистине ценное: ровню своему уму. Компания Уильяма явно бодрила и восхищала султана.

К этому выводу, по-видимому, пришел и аль-Адиль, который с явной неохотой жевал кебаб из ягненка. Он то и дело с кислой миной, словно ревнивая любовница, поглядывал на Уильяма, когда тот услаждал слух султана рассказами о своем родном поместье в какой-то варварской стране под названием Веле или Уэльс (как-то так). Впервые Маймонид понимал настроение курда-гиганта. Раввин, чувствовавший себя незыблемо в роли духовника султана, тоже встревожился, когда увидел, насколько легко этот темноволосый рыцарь завоевывает его место.

Обеденный стол в длинной парадной зале ломился от земных щедрот. Сочная жареная курица соседствовала с различными видами мяса, начиная от пряного кролика и ягненка и заканчивая более привычной пищей для пустыни — кусками козьего и верблюжьего мяса. Последнее было подано исключительно для аль-Адиля, который никогда не признавал цивилизованную кухню. Маймонид последовал совету своего личного врача и воздержался от красного мяса, которое в последнее, время плохо сказывалось на желудке, и наполнил золотое чеканное блюдо не мясом, а ароматной похлебкой из шпината, бобов и турецкого гороха, присовокупив к нему добрый ломоть хлеба, смоченный в оливковом масле. Раввин заметил, что султан абсолютно счастлив со своей обычной тарелочкой чечевичного супа. В отличие от него Саладин, наоборот, несмотря на все предостережения врача, настаивал на том, чтобы ему подавали такую же скромную пищу, как и его воинам, стерегущим границы королевства от вторжения франков. Пока солдаты не вернутся домой и не отведают жирную курочку или кусок мяса, он тоже ограничит себя в подобных излишествах.

Саладин расспрашивал Уильяма об английских университетах, интересовался, можно ли их сравнить с такими учебными заведениями, как аль-Азхар в Каире. Рыцарь с заметным стеснением признался, что организация обучения на его родине находится в зачаточном состоянии. Но франк, казалось, хотел побольше узнать о системе обучения в мусульманском мире. Особенно его заинтриговал исламский обычай основывать университеты на частные сбережения. Это была давняя традиция, когда богатые мусульмане завещают учебным заведениям пахотные земли и доли в предприятиях, чтобы те приносили постоянный доход и позволяли школам существовать независимо от прихотей государственного финансирования. За последние столетия университет аль-Азхар вырос и сейчас процветал, несмотря на шумные смены правительства и государственную идеологию Египта. Университет уже тогда был величайшим исламским центром образования, когда Египет являлся владением шиитских имамов, и оставался таковым до сих пор, хотя Саладин низвергнул халифов династии Фатимидов и установил правление суннитов.

Саладин намекнул на то, что Англии следует стряхнуть экономическую и образовательную замшелость и основать университет с такими же источниками финансирования, так чтобы учебное заведение не зависело от правительства и в нем обучалась молодежь королевства. Возможно, если европейцы научатся ценить знания превыше военного дела, как когда-то поступили их предки греки, они смогут добиться изменений к лучшему в своей застойной цивилизации. Казалось, слова Саладина глубоко тронули Уильяма и он с удовольствием продолжил бы разговор, чтобы побольше узнать об аль-Азхаре, но в этот момент резные деревянные двери в столовую распахнулись и к Саладину нервной походкой направился лысеющий паж с бородавкой, растущей на самом кончике носа. В комнате тут же повисла тишина. Султан не любил, когда его беспокоили во время трапезы. Только если дело не терпело отлагательств. Саладин тут же из милого хозяина превратился в сосредоточенного командира.

— В чем дело?

Паж взглянул на Уильяма и доложил:

— Сеид, прибыл посол от франков.

Султан удивленно приподнял брови и повернулся к Уильяму:

— Ты ожидал подобное?

Уильям покачал головой.

— Принципиальная позиция моего короля — не выкупать пленных солдат, — ответил он. В его голосе сквозили сожаление и горечь. — Мои солдаты знают: если они попадут в плен, им придется рассчитывать только на судьбу, которую из-за своей неосмотрительности сами избрали.

— Жестокая и расточительная позиция, — заметил Саладин. Как ни старался султан, он никогда не мог понять этих черствых, примитивных франков.

Уильям пожал плечами и виновато улыбнулся.

— Может быть. Но именно поэтому твоим людям так и не удалось захватить живьем ни одного моего солдата, чтобы учинить допрос.

Аль-Адиль стукнул по столу кубком с жирным козьим молоком.

— У нас есть ты!

— Я полагал, что я гость, а не пленник.

— Как и моя племянница? — помимо воли вырвалось у Маймонида. Уильям опустил глаза, и раввин тут же устыдился. Этот человек — благородный воин, он не отвечает за поведение жестокого короля.

Саладин встал и укоризненно взглянул на обоих — на брата и раввина.

— Оставим это, пока не перешли границы дозволенного, — холодно велел он. Потом повернулся к темноволосому рыцарю: — Вероятно, ты захочешь встретиться со своим собратом и узнать, какие известия от благородного короля Ричарда он нам принес.

Когда присутствующие на ужине вновь собрались в зале правосудия, а еще нескольких придворных, таких, как кади аль-Фадиль, вытащили из дому, чтобы они явились на эту неожиданную дипломатическую встречу, впустили посланца франков. И раввин открыл рот от изумления.

Перед ними стоял Конрад Монферрат, облаченный в темный плащ с капюшоном. Грудь маркграфа распирало от напускной гордости, лицо казалось непроницаемым и решительным. Однако Маймонид заметил в его глазах затаенный стыд и боль унижения.

Аль-Адиль уже схватился за меч, но хватило одного испепеляющего взгляда султана, чтобы он сдержался. Несмотря на то что Саладин не потерпел бы в своем зале правосудия убийцу-эмиссара, тем не менее его крайне удивило присутствие этого вельможи. Конрада ненавидели даже больше Ричарда, поскольку он являлся последним представителем старого королевства франков, которому удавалось в течение почти двух лет давать отпор султанской армии победителей. И если Ричард был чужеземцем — искателем приключений, который поддался на пустые призывы, Конрад в душе был настоящим крестоносцем. Его ненависть к мусульманам была непоколебимой, она закалялась в течение многих лет сражений, когда он рука об руку бился вместе с такими фанатиками, как Рено де Шатильон. Конрад был врагом Саладина еще до того, как Ричард впервые излил свое семя в лоно какой-нибудь служанки.

Маймонид не понимал, зачем прибыл маркграф. Несомненно, Конрад знал, что в глазах Саладина он даже больший враг, чем этот вздорный юный король. По правде сказать, султан назначил за голову Конрада щедрое вознаграждение, достаточное, чтобы основать небольшое княжество. Зачем этот человек, объявивший себя истинным наследником Иерусалима, рискуя поплатиться жизнью, вошел в логово врага?

Оцепенел не один Маймонид. Вперед шагнул и сэр Уильям, лицо которого вспыхнуло от ярости при виде человека с седеющими висками и обезображенной щекой. Раввин вспомнил вражду, которую заметил между этими двумя мужчинами во время своего визита в лагерь Ричарда, и понял: со временем эта вражда лишь усилилась.

— Это обман, — дрожащим от ненависти голосом произнес Уильям. — Мой король никогда бы не послал этого пса, чтобы говорить от своего имени.

Конрад смерил Уильяма холодным взглядом, затем повернулся к султану.

— Уильям прав, — подтвердил он, и его властный голос гулко прокатился по отделанному мрамором и слоновой костью залу. — Я говорю от своего имени… — Он помолчал, а потом добавил слова, навсегда изменившие ход войны: — И своей армии.