Осени не будет никогда - Липскеров Дмитрий Михайлович - Страница 45

– Ты – безработный специалист! – определила Мятникова. – Ты никому не нужен!

Он не обиделся.

– Придет и мой час, – проговорил он с грустным пафосом. – Придется мне еще раз послужить Родине!…

Вечером несколько случайных прохожих наблюдали поистине странную картину. На мусорной куче сидела преогромная крыса, которая выла на луну. И столько в ее голосе, почти человеческом, поместилось горя!..

16

Бумага поглотила живую ткань на два сантиметра, и на ней, вопящим красным цветом, проявился печатный знак – «№»…

– Ой! – воскликнул Вова, глядя на небывалое.

Он совершенно не знал, что делать, так как к академику уже обращался, а кто ж лучше того про флору знает! Метался по квартире, будто ему мозг обожгли… Потом подумал, что розыгрыш все это, сбежал во двор к первому деревцу и обнаружил на его ветках листья, все, как один, украшенные этим «№»!

– Да что же это! – воскликнул Рыбаков и поскакал мелко, словно пони, обратно к себе в квартиру… Шарахался от окна к окну, не в силах обрести покой. Достал из шкафчика бутылку беленькой, подаренную Зюкиной, поддел длинным ногтем мизинца пробочку и всосал за раз полбутылки. Здесь, переживая еще водочный дух в ноздрях, Вова увидел огромную ворону, несущую в когтях то ли рыбину, толи младенца… Он ужаснулся, прикрыв отрыжку ладошкой, шатнулся в комнату, где долго перебирал чистые ватманские листы… Он выпил еще полбутылки, и в глазах его родился слабый свет. Вова взял кисть, развел краски и нарисовал прямо на стене ангела в человеческий рост. Ангел улыбался женскими губами, прикрывая наготу снежными крыльями. Казалось, сойдет сейчас со стены и укроет своим теплом Вову Рыбакова от всего страшного и непонятного.

Засыпая, он еще подумал, что лицо слуги Божьего ему знакомо, но сил вспомнить уже не было, он провалился в сон, в котором ему тотчас явился бородатый старик с ехидной улыбкой.

– Ты где ж видел ангела бабой! – щерился гость. – У ангелов нету мужиков и баб! За это Господь тебя в пекло!.. – тут улыбочка с лица старика слезла, глаза налились кровью, и он заорал во все горло: – А за то, что мешок у меня стыбзил – в смолу тебя кипящую, свинца плавленого в уши, палки в ноздри!.. – А потом слезно: – Отдай, Вовка, мешок!.. Вопия, прошу!.. Хошь, на колени встану?.. – и бухнулся тут же с костяным звуком. Поднял к Вове лицо, все в детских слезах, так что у Рыбакова в груди запекло. – Мое это… Отдай… Друг…

И здесь, в тяжелом сне, он не выдержал мольбы старика и сказал, как ему показалось, роковое:

– Бери…

И старик тотчас исчез, как Джинн…

На следующее утро, не обнаружив своего мешка, Вова долго и горько плакал. Он был уверен, что вернул распроклятому старику вместе с мешком свой талант, и теперь не станет в его жизни тех минут, когда сердце трепещет голубкой от страсти, таящейся в пальцах… И водки более не станет…

Он посмотрел на ангела, сотворенного накануне, и ангел посмотрел на него. Теперь на лице крылатого не было явственной улыбки, лишь краешками губ, сострадая, улыбался. Ангел слегка приоткрыл крылья, и Вова, действительно, обнаружил под ними женскую наготу.

– Возьми меня в полет! – попросил Вова. – Я хочу с тобой!

Но нарисованный ангел не отвечал, и тогда Вова бросился к последнему осеннему листу, отложенному накануне в схорон. Достал его и аж на спину упал от неожиданности. Мало того, что бумага поглощала живую плоть, мало было этого проклятого «№», но еще и буквы появились, целых две большие – СН, а за «№» шли цифры маленькие – 34, и еще три буквы – «pay».

Вова кинулся в ванную и обнаружил на скукоженных листочках те же цифры и буквы…

Глотая водку, он пытался думать, что эти буквы и цифры могут значить, но голова ответа не давала, тогда рука взяла кисть и к вечеру добавила к первому ангелу второго рядом. Он не был женщиной, хоть походил на нее необычным свечением кожи и теплом в красивом лице.

Тут душа Вовы на несколько мгновений просияла. Он отбросил кисть, обернулся в сторону окна и принялся показывать ночному небу неприличные жесты.

– Вот тебе, мой талант! – грозил Рыбаков старику кулаком, с единым пальцем выскочившим. – Вот!..

Потом вспомнил про листья и, вновь поверженный, заснул в ногах у своих ангелов.

В эту ночь старик к нему не явился, зато перед глазами пролетали мириады листьев с какими-то цифрами и непонятным словом «РАУ».

Может быть, ошибка, думал он во сне. Может, это слово – «РАЙ», а не «РАУ»…

Наутро, проснувшись таким, словно его били всю ночь, он подтянул к себе кленовый лист, на котором проявилось следующее: «Pay to», – и далее шла черта, на которой имелись еще две иностранных буквы: «R» и «Y»… А внизу листа возникло совсем странное – «memo» и черта…

Вова взял себя в руки. Так обычно делают люди, которые достигли последней глубины страдания. Они просто замораживаются, в целях самосохранения. Иначе коллапс, хренец и прочий обломец…

Рыбаков взял карандашик и нарисовал на ватманском листе бутылку водки, ветчины кусок и перья зеленого лука. Про хлеб он забыл…

Помчался с рисунком в сто пятьдесят третий к Зинке, которая отнеслась к карандашной графике прохладно, надеясь на крупную живопись.

Выдавая Вове за нарисованные продукты настоящие, Зюкина прошипела:

– Ты, Володечка, в следующий раз красками поработай! Ты очень хорошо цвет чувствуешь! Ступай, милый, и трудись!

На прощание Зинка перегнулась через прилавок и поинтересовалась:

– Может быть, ты меня хочешь?

На что Вова ответил просто:

– Я человечину не ем…

После этого Зюкина решилась на повторную попытку убийства художника Рыбакова.

Под покровом ночи продавщица поскреблась в квартиру Вовы.

Он сначала думал, что мыши, но здесь по дерматину двери активно постучали.

«Кто это может быть?» – подумал Рыбаков, но, оставив свои печальные исследования кленового листа, подался открывать.

На пороге стояла она, Зюкина, вся нафуфыренная, пахнущая кондитерской фабрикой, с золотой улыбкой и полными сумками всякой еды и выпивки.

– Ну, здравствуй, Вовчик! – хихикнула она. – Здравствуй, сладенький!

Он посторонился, и Зинка по-хозяйски вошла в жилище.

– Ты, наверное, голодный, сладенький?

Ну, и начала на стол метать всякую жрачку, с обильной выпивкой, от которой у Вовы, конечно, слюна во рту не удержалась и потекла на измазанную краской майку.

Тут Зюкина коротко поглядела на стену с ангелами и чуть было чувств не лишилась. Она схватилась рукой за сердце и пошла спиной в противоположную сторону.

Вова скромно потупил глаза, чувствуя, что, действительно, создал свое лучшее, а она вдруг закричала:

– Что ж ты, мерзавец, на обоях намалевал! Да как же я…

Она осеклась и села прямо на пол.

Слово «мерзавец» Вова истолковал, как крайнюю похвалу. Есть такие люди, которые говорят в подобных случаях: «Ай, да Плюшкин! Ай, да сукин сын!»

Он еще больше заулыбался и тихо ответил:

– Знаешь, снизошло… Бывает…

Теперь Зюкина знала наверняка, что убьет дурака сегодня. Если мелькали ранее сомнения, то сейчас она была бой-бабой, нашла в себе силы, откупорила 0,75 «Московской», взяла стакан и налила до краев.

– Пей, волшебник! – протянула руку с посудой, чуть пролила, и несколько капель потекли по ее пухлой руке.

Вова принял, сетуя, что посуда единственная, есть, правда, другая – фужер хрустальный, но он с трещиной, а это – плохая примета.

– Пей, любезный, – подбодрила Зинка. – Я уж после…

– Ну, хорошо тогда… Я поехал…

Он держал наполненный до краев стакан двумя пальцами, и Зюкина удивлялась, как тот не выскользнет, так как остальные части Вовиного тела потрясывало заметно.

– Ух!.. – утерся художник рукавом.

– Угощайся, родной!

Зюкина подвинула ближе к Вове упаковочную бумажку, на которой имелись и селедочка, и колбаска, и кусок вафельного торта…

Пока творец закусывал, она по-мужски плеснула себе, коротко выдохнула носом и выпила стакан в два глотка.