Пламя любви - Картленд Барбара - Страница 33

Она одобрительно оглядела просторную спальню, отметив и тяжелую дубовую кровать под вышитым балдахином, и ореховый гардероб, и чиппендейловские зеркала, и старинные полотна на стенах.

Мысленно она прикидывала, сколько все это стоит, но в то же время подмечала и потертый исцарапанный паркет, и выцветшие и кое-где залатанные шторы, и старомодный викторианский умывальник с плохо вычищенной чугунной раковиной.

Острые глаза Чар ничего не упускали. Закончив осмотр, она присела перед камином и протянула костлявые руки к огню.

Аббатство ей очень понравилось. Чар подозревала, что Мона не захочет ее видеть, начнет придумывать разные отговорки, и уже готовилась пробиваться к ней силком. Однако проявлять настойчивость не пришлось — в ответ на письмо Мона без возражений пригласила ее погостить.

Интересно, понимает ли Мона, как рада Чар ее видеть? Чар догадывалась, что ее чувства едва ли взаимны, но этого и следовало ожидать.

Она привыкла к тому, что никто ее не любит, никто не хочет видеть. Повсюду встречая недоверие и неприязнь, она научилась этим не огорчаться… за исключением редких случаев.

Быть может, таких как сейчас.

Почему-то Мона сделалась для нее важна, как никто другой. Даже себе Чар не могла этого как следует объяснить. Едва ли она привязалась к Моне — чувство привязанности было ей слишком чуждо.

Нет, к Моне влек ее какой-то инстинкт, суеверное чувство, что эта женщина — «эта золотая девочка», как называла ее про себя Чар, — принесет ей удачу.

Чар казалось: с того дня на скачках, когда Мона вошла в ее жизнь, неудачи ее покинули. Советы Моны всегда оказывались удачными, благодаря ей Чар неизменно выигрывала — в руках у нее все буквально обращалось в золото.

В то время Чар сидела на мели и не знала, куда податься; но стоило появиться Моне — и неудачи начали обходить ее стороной.

Даже исчезнув из ее жизни, Мона оставила после себя какую-то счастливую ауру: ведь то путешествие вверх по Нилу оказалось на редкость удачным для Чар. На том судне она завязала одно очень полезное знакомство.

Один из тех, кто играл с ними в покер, несколько лет спустя снова встретился Чар и удивительно ей пригодился. Эту удачу она также приписала воздействию Моны. Девушка казалась ей каким-то живым талисманом, одна мысль о котором привлекает успех.

Воспоминания о Моне придавали Чар уверенность в своих силах так же, как и ее присутствие, когда они бывали где-то вместе. Мона — такая живая, полная сил, словно мчащаяся вперед на приливной волне жизни… она воплощала в себе все, что самой Чар никогда не удавалось.

Тепло очага в доме Моны согревало не только ее руки — казалось, оно проникало и в сердце, иссохшее сердце, окаменевшее от бесчисленных разочарований и обид, с годами превратившееся в бездушный анатомический орган.

Всю свою жизнь Чар верила в удачу.

За удачей она гналась неутомимо, и, хоть погоня эта порой приводила ее в самые странные места, а иной раз низвергала на самое дно ада, Чар продолжала верить своему божеству, обманывающему столь многих и в конечном счете разочаровывающему всех, кто полагается на него.

Удача была богиней Чар — и удача для нее отождествилась с Моной.

Узнав, что Мона сбежала от нее в Луксоре, Чар едва не рехнулась от ярости.

Если бы она не помнила о том, что сидит без гроша и должна еще обобрать Сэди, напилась бы до бесчувствия и надолго забыла обо всем, что происходит вокруг.

Когда мысли ее немного прояснились, она окинула мысленным взором всю свою жизнь, свое прошлое, о котором пыталась было поведать Моне, но та счастливо ускользнула, и поняла (довольно смутно, ибо в самоанализе Чар была не сильна), почему ее так влечет к этой девушке. По крайней мере, отчасти дело в том, что Мона была полной ее противоположностью — тем, чем Чар всегда желала, но не могла стать.

Чар, при рождении нареченная совершенно неподходящим ей именем Чармэйн[10], родилась в Индии, в семье колониального служащего.

Отец ее занимал какой-то невысокий пост в Канпуре. Когда Чар было всего несколько лет от роду, он отослал ее в Англию, в семью своего брата. Семья была многолюдная, шумная, беспорядочная и вечно на грани разорения. Племянница, невзрачная, неловкая и нелюбимая, означала для них только лишние хлопоты и расходы.

Детство Чар было несчастным — отчасти потому, что ее постоянно дразнили из-за внешности. Она и в самом деле была на редкость некрасива, без единой симпатичной черточки, к тому же неуклюжа и слаба здоровьем. Среди кузин, милых и пышущих здоровьем девочек, она выглядела гадким утенком и, чем старше становилась, тем мучительнее сознавала собственное несовершенство.

В семнадцать лет ее отправили обратно в Индию, к родителям. Мать ее к тому времени превратилась в настоящую мегеру, недовольную всем на свете: она ненавидела страну, в которой жила, но еще сильнее страшилась выхода мужа на пенсию и возвращения в Англию.

В Индию Чар стремилась с нетерпением, надеясь забыть там английские невзгоды. Но скоро обнаружила, что и в Индии все идет по-старому. Свои невзгоды она возила с собой, ибо ни в малейшей мере не обладала тем свойством, что в более поздние времена получило название «сексапильность».

Говорят, в колониях любая уродина без труда найдет себе мужа. Может, и так, но на бедную Чар даже в Индии никто не смотрел.

На танцах она вечно сидела в углу, на балы, приемы и пикники, которыми заполняют свой досуг индийские англичане, ее не приглашали. Постепенно Чар ожесточилась и возненавидела человечество.

Некоторое утешение находила она в том, чтобы со злобным удовлетворением подмечать дурные стороны людей, повторять и даже выдумывать о них разные гадости.

В результате люди начали еще больше ее избегать, а она озлобилась еще сильнее.

В двадцать четыре года она все-таки вышла замуж за знакомого своего отца, старика почти в три раза ее старше, хозяина чайной плантации на Цейлоне.

Жил он в своем поместье, где на двадцать пять миль вокруг не было ни одного белого человека. Пил беспробудно, был груб, а в пьяном виде и жесток. Но все-таки это был какой-никакой, а мужчина.

Его предложение Чар приняла с благодарностью. В последующие годы она часто спрашивала себя, не лучше ли было отказаться. И все же, признавалась она себе, даже зная заранее, как беспросветна будет ее семейная жизнь, зная, что муж будет ее колотить и издеваться над ней, едва ли нашла бы в себе смелость ответить «нет».

Слишком много значило для нее положение замужней женщины, слишком важно было доказать миру и себе, что ее возжелал хотя бы один мужчина, пусть и такой, как ее муж.

Хоть он и ясно дал понять, что ему нужно — бесплатная экономка. И не скрывал, что считает жену уродиной, а развлекаться предпочитает с туземками.

Наконец он умер, и Чар осталась одна, ожесточенная годами издевательств и битья, с несколькими сотнями фунтов в кармане и без единого друга во всем белом свете. Ни в Англию, ни в Канпур возвращаться она не хотела, а весь остальной мир был для нее открыт.

Что ж, решила она, надо как-то учиться жить и наслаждаться жизнью. Раз мужчины не замечают, что она женщина, придется возбуждать в них интерес иными способами.

Бары и дешевые гостиницы английского Востока — вот питательная среда для того отребья человечества, в которое влилась Чар. Порой по счастливой случайности ей удавалось проникнуть в ряды отребья уровнем повыше, но везде она использовала одни и те же методы, жила одними и теми же принципами.

Интерес в жизни у нее был один — деньги. Не только потому, что на них можно жить, но и потому, что они стали для нее воплощением власти.

С каждым пенни, которое ей удавалось из кого-нибудь вытянуть, приходило злобное удовлетворение, словно этим она мстила человечеству, которое так дурно с ней обошлось.

Она прекрасно знала, что на нее показывают пальцами, что старшие предостерегают молодых людей и девиц от знакомства с нею, что несколько раз власти в тех или иных городах обсуждали, не выдворить ли ее из британских владений.

10

Имя Чармэйн созвучно со словом «charm» — очарование, привлекательность (англ.).