Последний сон разума - Липскеров Дмитрий Михайлович - Страница 21

Информация осознавалась, смешиваясь с бесконечным ужасом. К тому же Митрохин вымок до нитки и трясся отчаянно, впрочем, как и Мыкин.

— Ах, Ильясов, — почему-то сказал тепловик, как будто был знаком с татарином всю жизнь. — Понятно…

И тут Митрохина прорвало:

— Что тебе понятно, кретин?! Что ты мотаешь своей глупой башкой?! Мы человека убили! Ты ему ногу своим топором отрубил! Дебил!

От грубости Мыкин пришел в себя и хотел было затеять драку, но счел ее в этой ситуации неуместной, а потому ответил спокойно:

— Ты человека убил. Ты ему ледорубом по башке врезал! А я лишь ногу оттяпал!..

— Ах ты падаль! — зашипел Митрохин и хотел было кинуться на друга, но тот проворно поднял с земли топор и предупредил, что убьет в целях самообороны. Пыл нападающего в мгновение улетучился, и он, схватившись за голову, запричитал: — Что мы делаем! Что нам делать?..

— Валить надо! — твердо предложил Мыкин. — Ни-кто нас не видел. На дворе ночь! Надо только все шмотки собрать!

И друзья тотчас засуетились и заползали по берегу, собирая рыбацкие причиндалы, укладывая их наспех в рюкзаки и сумки. Мыкин подпрыгивал задницей на резиновой лодке, дабы она поскорее сдулась, а Митрохин зачем-то чистил ледоруб песком.

— Дома все, дома! — прикрикнул тепловик.

Нагруженные рыболовными принадлежностями, они побежали под покровом ночи, молча, как волки, зарезавшие добычу, и уже через три минуты, кивнув друг другу на прощание, разбежались каждый по своим жилищам…

Вышла из-под облаков луна. Она и разбудила Илью.

Он с удивлением обнаружил себя спеленатым сетью и пошевелил конечностями, чтобы освободиться. Правую ногу ожгло болью, и татарин изогнул шею назад. Он не удивился, увидев вместо ноги обрубок, тотчас вспомнил, что с ним произошло, и зачем-то хихикнул.

Татарин с полчаса разбирался с сетью, а когда вы-брался из нее, то пополз на четвереньках по тропинке, ведущей к дому. Невыносимо болела голова, и тянулся за голым человеком кровавый след.

На лестничной площадке между дверьми на черную лестницу, облокотившись о мусоросборник, Елизавета вовсю целовалась со своим молодым человеком. У нее отчаянно кружилась голова, так как ее друг то и дело протягивал девушке бутылку с неразбавленным джином и она сосала из горлышка без оглядки. До этого молодые люди отплясали на дискотеке и съели по таблеточке экстази, так что оба были в параллельной реальности, в состоянии легкой неадекватности, и когда сквозь прозрачное стекло увидели вернувшегося с рыбалки Митрохина со следами крови на лице, то прыснули попросту со смеху. Смех был необъясним… Еще тяжелее было оправдать их лошадиный гогот, когда из лифта на четвереньках выполз старый татарин и, боднув головой дверь своей квартиры, вполз внутрь, оставляя после себя кровавую полосу.

Через некоторое время, когда молодой человек стянул с Елизаветы нижнее белье, из квартиры вновь появился Митрохин, взглянул на кровь, охнул, опять скрылся в жилище и выскочил через секунду с большой половой тряпкой, которой заелозил по полу, затирая кровь. Затем он сел в лифт, проехался вверх-вниз, появившись уже без тряпки, и вновь скрылся в квартире.

Подростки еще немного посмеялись и с легкостью совокупились, впрочем мало что чувствуя, заанестезированные алкоголем и экстази…

Илье лишь удалось перетянуть полотенцем ногу, по-сле чего он упал на свой диванчик и потерял сознание.

На следующий день бытие вернулось к нему, и он лежал всю светлую часть суток недвижимо и бездумно. Он не вспоминал ни Айзу, ни свое существование рыбой, ни свое будущее потомство, оставленное бесхозно на дне карьера. Все его нутро наладилось на какое-то другое существование, похожее на смерть, так что он даже не думал об отрубленной стопе, культя которой, как ни странно, даже не болела.

А еще на следующий день, когда на небеса вышло солнышко, Илья сполз со своего диванчика, с трудом дотащился до окна, открыл створки, втянул свое изуродованное тело на подоконник, вдохнул морозного воздуха, посмотрел на пролетающую мимо ворону, затем зажмурился, переместил центр тяжести к плечам, оттолкнулся руками от фрамуги и полетел с двенадцатого этажа вниз. В ушах засвистело, и через несколько секунд, когда тело татарина по всем законам физики должно было размозжиться об асфальт, оно наперекор рациональному зависло в воздухе на уровне пятого этажа, крутанулось трижды вокруг своей оси, и Илья, широко расставив руки, превратился в птицу.

Сидящая в окне пятого этажа кошка от такой картины чуть сама не вывалилась насмерть, но удержалась чудом и стала смотреть, как птица расправила крылья и сначала неумело, а потом более уверенно полетела ввысь.

4. РОДЫ

Владимир Синичкин, капитан милиции, участковый Пустырок, лежал в ведомственном госпитале и ожидал прибытия представителя Книги рекордов Гиннесса со съемочной группой. Вместе с ним важного гостя готовился встречать весь персонал больницы, и обладателя феноменальных ляжек баловали блюдами вовсе не из госпитального рациона, а готовили особо, по-домашнему.

Участковый лежал, уместив свое достояние на трех кроватях, и мечтал о славе.

Каждому свое! — сделал Володя вывод. — Кто-то поет, кто-то книги пишет, кто-то композитор гениальный или дирижер, а я обладатель гениальных ног! — Он прислушался к ощущениям в ляжках и отметил, что они нисколечко не болят, а наоборот, в них присутствует приятная прохлада. — Тоже хорошо, — порадовался капитан.

Еще ему зафантазировалось, что чем черт не шутит, можно и звание внеочередное получить, а то лучше через звание перескочить и быть начальником над майором Погосяном.

Участковый прикрыл глаза и представил себя генералом, сидящим в специальной коляске, с орденами во всю грудь. Рядом, вытянувшись, стоял Зубов и протягивал ему горсть тыквенных семечек… Но постепенно фантазии увели его к другой жизни — международной, в которой он путешествовал за счет Книги Гиннесса по всему миру, демонстрируя свои выдающиеся конечности за приличный гонорар. Ему представлялось, как он проживает в апартаментах со своею Анной Карловной и как супруга гордится мужниными достижениями…

Но в этот день представитель Книги Гиннесса болгарин Жечка Жечков не явился. В госпиталь прибыл специальный курьер, сообщивший, что сегодня в одном из парков города состоится варка рекордного количества пельменей. Двести пятьдесят тысяч штук должны быть одновременно приготовлены в ста котлах и съедены тысячей едоков. Напоследок курьер объявил, что представитель прибудет завтра во второй половине дня с нейтральным медицинским персоналом.

Только жрать горазды! — заключил Синичкин и груст-но вздохнул, так как осуществление мечтаний отодвинулось на сутки.

А ночью ляжки Володи посетил нестерпимый холод. Холод настолько пронизал конечности участкового, что он залез руками под одеяло и обнаружил на истонченной коже ног иней, или, лучше сказать, изморозь.

Температура моего тела отрицательна, — заключил капитан и жалобно позвал нянечку.

Нянечка по названию Петровна явилась и полночи согревала морозные ноги Володи горячими спиртовыми компрессами, напевая что-то фольклорное, дабы усыпить мученика до утра.

Капитан уснул, а наутро обнаружил резкое похудание своих ног. Конечности как бы сдулись вдвое, словно резиновые. Им уже не требовалось трех кроватей, а достаточно было двух.

Срочно был вызван в палату ассистент — и.о. главврача, который, обследовав Синичкина, скорчил физиономию и укоризненно посетовал:

— Что ж вы до вечера потерпеть не могли! Сегодня же представитель приезжает!

Участковый сконфузился, но выразил надежду, что и такого объема ляжек может хватить для рекорда.

— Вы что думаете, вы один такой! — разозлился ассистент. — Да в мире таких ногастых тысячи!

Было произведено маленькое расследование, по окончании которого нянечка Петровна была в одночасье уволена за самоуправство. Синичкин видел ее растерянную спину в окно и грустил за бабушку, проработавшую в госпитале сорок пять лет и так бесславно закончившую свою карьеру.