Последний сон разума - Липскеров Дмитрий Михайлович - Страница 47

Он доплелся до своего дома и долго поднимался по лестнице, волнуясь, что его вычислила милиция и обвинение будет гласить: «Киднеппинг!» За такое преступление можно получить на полную катушку, особенно если ребенок умер.

Петров представил, как тюремный врач мажет ему лоб ваткой, смоченной каплями Зеленина, как его ставят к влажной стене, как сам начальник зоны дергает затвором… «Именем Российской Федерации»… Шмяк, и все!

Но на лестнице было тихо, а произведенная им на четвертом этаже лужа наполовину испарилась. Митя на всякий случай послушал еще возле своей двери, ничего не услышал, заволновался оттого сильно и отпер ее, фанерную.

Он прошел в комнату и первым делом уставил свой выпученный от напряжения глаз на раскладушку, на которой оставил найденного младенца. Девочки не было, а полотенце-одеяло валялось на грязном полу.

Петров оглядел глазом окрестности комнаты и обнаружил девочку стоящей возле окна и глядящей в его единственный глаз. При этом она улыбалась, показывая во рту три белых зуба.

Петров хотел было обозвать ее сучкой, но почему-то не сделал этого и подумал, что с похмелья ему ребенок представился куда меньше, чуть ли не двух дней от роду. А малявка передвигается на своих ножках.

— Ну? — единственное, что смог сказать Митя.

Девочка еще шире заулыбалась и пошла на неверных ножках навстречу.

— Есть, наверное, хочешь?

Малявка подходила все ближе, а вдобавок потянула к Петрову пухлые ручки, отчего мужик оторопел и опустил сумку на пол.

— Ну чего ты?

Девочка остановилась возле самых ног Мити и все тянула ручки вверх, пока, неожиданно для себя, грузчик не присел и не подхватил ее на руки, вознося до своего щетинистого лица, похожего на попавшего под машину ежа.

— Тебя как зовут? — спросил от ужаса Петров.

Девочка тем временем обнимала его грязную шею и шевелила под волосами пальчиками, отчего Петров и вовсе пришел в замешательство.

— Сучка, — зачем-то прошептал он и еще больше испугался.

Но малявка по-прежнему обнимала его за шею и улыбалась вовсю.

Четыре, — посчитал Митя у нее во рту. — Четыре зубика.

Его закоробило от слова «зубика», произнесенного внутри, и он, оторвав девочку от себя, вновь посадил ее на раскладушку.

— Сейчас будем есть! — определил Митя и зашуршал полиэтиленовым мешком, доставая из него пакеты с молоком и колбасу без жира. Из куртки он выудил белую горбушку, накрошил ее в тарелку с надписью «Общепит», залил крошево молоком, добавил кусочки колбасы и перемешал смесь алюминиевой ложкой.

Девочка кушала хорошо, открывая рот послушно, но через минуту вся была измазана до ушей, однако продолжала улыбаться, что немного раздражало Петрова.

— Чего скалишься?

Она поела.

Митя кое о чем подумал, потрогал раскладушку руками на предмет влаги и, удивленный, поднял малявку на руки и понес в ванную, где имелся унитаз.

Он припомнил, как берут детей, чтобы они не опро-стались мимо или на себя, и засвистел: «Пыс-пыс-пыс».

Девочка не сопротивлялась и через несколько секунд произвела выброс ненужных веществ по назначению.

— Ишь! — похвалил Митя и засунув девочку под струю воды, старательно потер ее грязной рукой.

А она все улыбалась.

— Слышь, перестань! Кому говорю!

После он отнес ее опять на раскладушку, укрыл полотенцем, а сам уселся на пол и тоже пожевал хлеба с колбасой, запив еду молоком. Он завспоминал, когда в по-следний раз пробовал молоко, но, так и не припомнив, заснул под мирное посапывание девочки.

Ему приснилась Жанна, которая смотрела на него и не останавливаясь говорила: «Сволочь, сволочь!»

Митя открыл глаза. Комнату заливал лунный свет, входящий запросто.

Девочка сидела на раскладушке и не улыбалась.

— Сволочь! — вдруг сказала она, но Петров решил, что ругательство из его сна, а потому обернулся на окно, чтобы утвердиться в присутствии ночи, увидел проплывающего мимо голого человека с огромными, словно дирижабли, ногами, убедился, что все действительно — ночь, и опять заснул.

Рассвет косым лучом ранил здоровый глаз Петрова, грузчик чихнул и открыл око навстречу дню.

Девочка еще спала, и он серьезно задумался, что с ней делать.

По уму надо сдать находку в… Куда? Черт его знает, куда надо сдавать подкидышей!

Митя вдруг вспомнил, что в шкафчике стоит зеленый фугас, в котором еще на два пальца застыл озером портвейн «Агдам». Душу облетел теплый ветер, и Петров, вскочив с пола, отчего закружилось в голове, протянул руку, которая показалась ему очень длинной, и ловко открыл ею дверцу шкафчика.

Фугас привычно лег в руку, булькнув нутром, появился стакан, и Митя, выудив из горлышка пробку, вылил остатки портвейна в стакан.

Неожиданно грузчик почувствовал в затылке покалывание, обернулся и нашел девочку проснувшейся. Она опять улыбалась, а розовые десенки были сплошь усеяны белыми зубками.

— За твое здоровье! — поприветствовал Петров и вцепился в стакан челюстями.

Но что-то получилось неудачно, жидкость потекла не в то горло, Митя поперхнулся и закашлялся так, что, казалось, вот-вот выплюнутся легкие.

Когда кашель отпустил, невыносимо закололо в правом боку.

— Печень, — констатировал грузчик.

— Сволочь, — услышал он, потирая больной орган.

— Чего?

Но на свое «чего» он более ничего не получил и посмотрел Кутузовым на голую девочку, сидящую на раскладушке.

— Это ты сказала?

Малютка лишь продолжала улыбаться.

— Ты чего, говорить уже можешь?

Ребенок засмеялся заливисто голоском-ручейком, и у Мити почему-то стало радостно на душе, несмотря на то, что «Агдам» пошел не тем горлом.

— Смеешься? Ну смейся. Надо мною есть чего смеяться!

Девочка сошла с раскладушки и подошла к Петрову, совсем голенькая, отчего Митя отчаянно засмущался и почувствовал то, что никак не мог ощутить к Светке-колбаснице. От этого явления ему стало жутко стыдно, краска залила его серое лицо, а из подмышек потек пот ручейками.

Малышка, выросшая за ночь еще на полголовы, обхватила руками колени Мити и уткнулась в них личиком.

— Сволочь! — опять услышал Петров, и дрогнуло у него сердце жутким предчувствием.

Он взял девочку на руки и поднес ее личико к своей физиономии.

— Ты сказала!.. Не галлюцинации же у меня?

Девочка молчала и очень серьезно смотрела в глаз Мити.

— Ты, я знаю…

— Папа, — сказала она алыми губками, и грузчик за-плакал.

Он плакал осенним дождем, с завываниями и всхлипываниями. Слезы текли по его грязной щетине густо, скатываясь на грудь.

А девочка опять засмеялась, отчего Митя еще хлестче зарыдал. Его потрясало истерическими спазмами, и отзывались в печени ударами те спазмы.

На мгновение Петрову захотелось бросить голенькое тело девчонки в окно, чтобы розовое дитя пробило оконные рамы и улетело в раннее утро, растворясь в солнечных лучах. Он уже было сделал усилие для этого, приподнял пигалицу, но что-то тут же и обмякло внутри, и он, наоборот, прижал найденыша к груди крепче.

Петров не понимал, что с ним происходит, он не знал таких эмоций за собой, не знал, как к ним отнестись, то ли гнать сантименты поганой метлой, то ли упиваться прелестями собственной слабости и чувствительности.

— Папа, — опять услышал он и отпустил свои чувствования на волю Божью.

— И от кого же ты у меня такая дочечка? — спросил он, стараясь улыбнуться.

В ответ он услышал посапывание. Девочка, уткнувшись в его вонючую подмышку, спала, причмокивая коралловыми губками.

И опять жуткое предчувствие посетило Митю. Он вдруг вспомнил холодные руки восьмиклассницы, он вспомнил, как ее хоронил, как равнодушным, замороженным стояло в его груди сердце.

— Идиот! — говорила восьмиклассница. — Сволочь!

— Жанна… — прошептал Петров, сжимая девочку в объятиях.

А она спала, и Бог знает, что младенцы видят во снах.

— Жанна…

Она опять родилась на свет, чтобы прийти к нему, к Мите, и…