Последний сон разума - Липскеров Дмитрий Михайлович - Страница 9

Перед началом инспектирования местности капитан Синичкин выпивал с утра стакан кефира и только, так как пытался бороться с полнотой, скопившейся почему-то особенно в ляжках, заставляя их, жирные, тереться друг о друга. К концу дня кожа обычно воспалялась и зудела до утра натертой мозолью.

Жена капитана ежевечерне мазала полную плоть мужа специальной мазью, купленной у подруги за приличные деньги, так как та рассказывала, что добывает мазь у одной старушки, которой почти сто лет и которая одна знает рецепт чудотворной мази, замешанной, как говорит сама старуха, на живой клетке.

— Что мы будем делать, когда старуха помрет? — спрашивала жена мужа. — Сказала старая, что рецепт с собой в могилу унесет!

И действительно, мазь приносила Синичкину к утру облегчение, так что он мог безболезненно натянуть на себя форменные брюки и работать до вечера.

— Не знаю, — пожимал плечами супруг, но на всякий случай, на силе воли, принимался худеть, выпивая с утра стакан нежирного кефира.

Следующее принятие пищи он планировал на два часа дня, решая обходиться на обед отрубевым хлебом с куском нежирной колбасы и цветочным чаем. На вечер же предполагался все тот же кефир, но с какой-нибудь булочкой, намазанной растительным маргарином.

Но на обеде его диета, его мечты о глобальном похудании обычно заканчивались, так как отделение милиции, в котором он имел честь служить, почти на восемьдесят процентов состояло из армян. В обед офицеры-армяне собирались за одним столом, раскладывая на нем всякую кавказскую всячину: и хошлому — вареную телятину, и бастурму — вяленую баранину, нарезанную тонкими ломтиками, просвечивающими спелым гранатом, и аджапсандали — овощное рагу со специями, от которых становилось хорошо на душе, и долму — мясной фарш, сваренный в завернутом виноградном листе, маринованном в уксусе; и запивалось все это хорошим чаем — единственным, что было на столе не армянским, так как многие любили чай «Lipton» — черный иностранный, с лимоном.

Капитан Синичкин пытался было есть свой отрубевый хлеб с колбасой, но тут же в его сторону неслись презрительные «вай-ну», да и запах от армянского стола столь мучил ноздри многообразием ароматов, а слюна заполоняла все ротовые окрестности, что участковый не выдерживал и, махнув в сердцах на диету, хватал с тарелки огромный кусок мяса и жевал его с великой грустью, какая бывает от несбывшихся надежд.

— Вот и молодца! — хвалил начальник отделения, когда в желудке капитана находила свое место значительная часть армянских продуктов. — Молодца!.. А то как работать станешь на одном кефире? — И сам отвечал: — Плохо. А мы тебя в звании понизим. Отдадим твою звездочку Карапетяну, а то он двадцать лет все прапорщик. Есть надо хорошо! Понял?

— Так точно, — с еще большей грустью отвечал Синичкин, так как вспоминал свои болезненные ляжки и многословные укоры жены.

Исподволь рассматривая фигуру своего начальника Погосяна, он несколько ему завидовал, так как у низенького армянина все в фигуре развивалось нормально. Короткие ножки были худы и кривы, а потому тереться ляжками не могли. Все излишние калории скапливались там, где им и положено, а именно в животе, мячик которого Погосян называл комком нервов.

— Комок невров! — с гордостью произносил армянин, коверкая слово, либо по незнанию, либо нарочно, и поглаживал свой живот с уважением.

Остальные в отделении тоже были толсты животами, за исключением молодежи, которой по званиям полагалось быть стройными, и Синичкин часто задумывался о том, что он не такой, как все, и отчего это с ним происходит.

От таких раздумий он все время находился в состоянии меланхолии и грусти, что не укрывалось от бдительного ока майора Погосяна.

— Может быть, ты еврей? — доверительно спрашивал начальник. — Ты не таись, евреи тоже древняя нация!..

— Да какой я еврей? — удивлялся капитан, вспоминая, что все его родственники из Смоленской области и все они были Синичкиными, а по матери и вовсе Козловы. — Русский я, — и тяжело вздыхал.

— А отчего грустный и вялый такой? — допрашивал командир. — Русский человек бодр на подъем и весел душой! Вон, посмотри на Зубова, любо-дорого поглядеть! Улыбка с лица не сходит! — и косился на Зубова, скаля при этом рот, набитый металлическими зубами.

Надо заметить, что старшина Зубов был таким же чистокровным армянином, как и Погосян, звался тридцать лет не Зубовым а Зубяном, но женился на русской жене, отец которой, состоя в дворянском звании, поставил непременное условие, чтобы милиционер исправил фамилию на русскую, так как кавказцев в его роду только не хватало!

Видимо, Зубян крепко любил русскую Василису, так как окончание фамилии облагообразил на «ов» и в паспорте в графе национальность получил подарок — русский!

Восемьдесят процентов отделения ржало над вновь испеченным Зубовым, так как старшина был темен лицом, черняв волосами, а из-под узкого лба на синее от щетины лицо спадал огромный, многоярусный нос, из которого торчали в разные стороны жесткие волоски и, несмотря на частое состригание маникюрными ножницами Василисы, росли стремительно, как бамбук под солнцем. Да и имя у старшины осталось далеко не славянское, а гордое, как горная вершина, — Аванес!

Но майор Погосян издевательски называл гордого Аванеса Иваном, заставляя того злиться, наливаться кровью, как индюк, и поправлять начальника, впрочем вежливо:

— Аванес я, господин майор!

— А твоя жена умеет плов готовить?

— Нет, — мотал головой Зубов.

— А пельмешки?

— Трех видов! — с гордостью отвечал Зубов, не ожидая примитивного подвоха.

— Вот видишь, — расплывался в металлической улыбке майор. — Русский ты, коли твоя жена армянскую кухню не знает, а пельмешки готовит! Трех видов!.. Пшел вон, Зубов Иван!.. А вы, господин Синичкин, извольте приступить к обходу вверенной вам территории!

— Слушаюсь, господин майор! — вытягивался грустный Синичкин в подобие струны и отбывал из отделения на волю. Он шел, терся ляжкой о ляжку, переваривал армянский обед и жалел Зубова, которому доставалось на дню по пять раз от каждого из армян в милицейской форме за смену национальной ориентации.

Итак, субботним днем капитан Синичкин, как всегда, начал обход территории со свалки, проходя по тропинкам старателей, следя, чтобы не оступиться и не извозить в помоях начищенные до блеска сапоги.

Свалка милиционеру нравилась, как часть привычного ландшафта. Так люди любят свою маленькую Родину — село, деревню, городской двор… Все в ней, в свалке, было гармонично. И кучи старого тряпья, сброшенные с грузовика обществом «Армия спасения» за ненадобностью даже самому нищему населению страны, и люди, копающиеся в этих кучах, и слабо тлеющие костерки с вьющимися дымками, разносящими по округе запахи, которые не поддаются классификации. А не нравились Синичкину лишь продуктовые навалы, где гнила и бродила фруктовая и овощная тухлятина. От этих неприятных процессов над пузырящимися холмами кружили, поблескивая зелеными брюшками, рои мух, которые иногда залетали в форточку квартиры капитана и лазали по фруктам свежим. В такие мгновения Синичкин представлял себя микроскопом и ему казалось, что на спелом яблоке, на его красном боку, мерзкая муха отложила свои невидимые личинки. Тогда милиционер вооружался мухобойкой и дрался до полной победы, до поголовного истребления семейства мушиных в его частной квартире.

В столь ранний час на свалке не наблюдалось особого оживления, и Синичкин рассчитывал миновать этот участок быстро и без особых хлопот. Он уже было достиг границы помойки, как услышал выстрел.

Духовушка, — определил он. — «Ижовка»!

Выстрел повторился, и капитан пошел на него, убыстряя шаг, вытягивая шею, стараясь еще издалека узнать стрелка. Над головою пронеслась черная туча пустырских ворон, и Синичкин прикрыл фуражку руками, чтобы не попортили новую ткань с лету.

Раздался третий выстрел, и милиционер, проворно забравшись на кучу какого-то мебельного хлама, отыскал взглядом стрелка и определил в нем Мыкина, работника теплоцентрали, перезаряжающего ружье.