Родичи - Липскеров Дмитрий Михайлович - Страница 17

– Ах, Машенька, Машенька, – бормотал полковник, тыкая указательным пальцем левой руки в мелкие кнопки.

Ответили сразу.

Мягкий, любимый голос с трещинкой.

– Ваня, ты?! – взволнованный до предела.

– Я, милая, я… – Глаза полковника вновь наполнились морем.

– Где ты, родной, я с ума схожу! Мне сказали, что твоего шофера убили!.. А от тебя вестей никаких, никто ни слова про тебя!..

– Прости, золотко! – Слезы обжигали полковничьи колени, но сам он был беспредельно счастлив этой минутой. Ему казалось, что тело его может превратиться в радиосигнал и теплой волной укрыть встревоженную Машеньку, отогреть ее сердечко.

– Со мной все в порядке, – сказал, стараясь не выдавать сильнейшего волнения. – Сегодня не приду, ты уж прости меня, любовь!

Связь неожиданно оборвалась – ушла «зона». Сколько еще ни пытался полковник настукать на телефоне номер, звонок срывался.

Он немного успокоился и лег. Стал думать о Машеньке, жене.

Он вспомнил, как познакомился с ней в ЦПКиО им. Горького в Москве…

Иван Семенович, будучи уже тридцати двух лет от роду, праздновал звание майора и в компании сослуживцев отправился в Парк культуры. Сначала хотели крутануться на «чертовом колесе» и выпить шампанского, а потом серьезно посетить бар «Пльзень» и там добрать чешского разливного пива, укрепив его водочкой один к трем…

Он увидел ее, когда кабинка достигла вершины колеса.

Тоненькая, совсем еще девочка, в белом платьице, она стояла, запрокинув голову, и смотрела в небо.

«Господи! – взмолился свежеиспеченный майор. – Только стой так и смотри!»

Она стояла и смотрела, а он усилием воли старался ускорить вращение колеса. А потом она опустила голову и пошла себе по дорожке прочь.

А он чуть не заплакал…

Когда колесо вернуло его на землю, он побежал к тому месту, где еще несколько минут назад трепетало белое платье… Он обегал весь парк, но так и не нашел ее, а потому возвратился на то место, откуда она смотрела в небо, и вдруг ощутил слабый запах лаванды.

Это ее запах, понял майор и, словно собака, сначала медленно, затем все быстрее устремился к набережной, улавливая ноздрями молекулы лаванды.

Она сидела на гранитных ступенях возле самой воды, и некоторое время он любовался ее шеей, нежными прядками волос, выбившимися из высокой прически.

– Зачем же вы ушли? – спросил майор, и она обернулась.

Ей было от силы лет семнадцать. Большие темные глаза смотрели на майора без удивления.

«Я женюсь на ней», – понял майор, когда разглядел веснушки на обнаженных плечах. Он знал наверняка, что, когда разденет ее, веснушки будут разбрызганы по всему телу. А еще он знал, что проживет с ней всю жизнь и каждую ночь будет пытаться слизнуть солнечные брызги…

– Меня зовут Мария, – улыбнулась, дав посмотреть на белые зубы и язычок.

– Капитан Бойко, – представился и тотчас поправился: – Майор… Иван…

Она расхохоталась.

– Что вы рассматривали в небе?

– Ничего я в небе не рассматривала.

– Да нет же! – настаивал майор. – Вы целых пять минут… Я думал, что в небосводе появятся дырки…

– Я смотрела не на небо, – легкий порыв ветра облепил ее колени тонкой тканью платья. – Я смотрела на вас…

Ей было семнадцать, а потому он целовал ее веснушчатое тело в строжайшей тайне от всех, даже друзья не знали о существовании Маши.

– Я старше тебя на твою жизнь, – шептал майор, целуя ее в пятку: единственное место, где не было веснушек.

– Я стану твоей женой, – отвечала она серьезно и улыбалась, глядя, как, обнаружив в ее пупке золотую брызгу, майор бесстыже засовывает язык в столь интимное место.

А потом об их связи узнали и на майора завели уголовное дело. Впрочем, кончилось все хорошо. Отец Маши был генералом и сначала самолично желал расстрелять развратника. Но когда любимая дочь встала в оконном проеме двадцать третьего этажа пресненской высотки, генерал сменил гнев на милость, снял дочь с подоконника и, закрыв уголовное дело, поженил молодых.

Генерал знал, что дочь спрыгнет.

А через пять лет, когда отец Маши убедился, что чувства майора столь же крепки и надежны, как границы Родины, он стал оказывать зятю протекции. Тем более молодые дочку родили, очень на деда похожую.

Майор стал подполковником, а потом полковником. Дочь выросла, вышла замуж и родила полковнику внука. А потом генерал умер, и протекции кончились. Но полковник Иван Семенович Бойко сам был не обделен талантом и продолжал служить на хороших местах…

Они с Машей уже больше тридцати лет вместе прожили.

Внук языки учит, в МГИМО поступать хочет.

Иван Семенович еще раз попытался набрать номер, но «зоны» не было. Он дотянулся до тумбочки и взял с нее книжицу. Еще раз прочитал на обложке: «Палладий Роговский». Также на обложке был напечатан крест, и полковник понял, что книжка религиозная. С трудом открыл левой рукой. На первой странице было коротко об авторе: «Палладий (Роговский) (1655-1703), игумен Заиконоспасского монастыря и ректор Славяно-Греко-Латинской академии в Москве с 1700. Учился в иезуитских школах в Вильно, Нейс-Се (Силезия) и Оломоуце (Чехия), затем в течение семи лет в Риме, где стал первым русским доктором философии и богословия».

Религией полковник не увлекался, а потому книгу отложил.

Застонал Никифор Боткин.

– Где я? – спросил хирург слабым голосом.

Иван Семенович подошел к кровати раненого доктора и рассказал ему, что случилось.

– Застрелили?..

– Так точно.

Никифор опять застонал, пошевелил шеей и вновь впал в беспамятство. Зазвонил телефон.

– Маша?!! – воскликнул Иван Семенович, хватая трубку, ловко выпрыгивающую из левой руки.

– Товарищ полковник, колеса не из платины отлиты…

Иван Семенович расстроился и подумал, что выглядел дураком перед подчиненными, ползая под вагонами и объявляя полторы тонны обычного металла платиной.

– А из чего? – поинтересовался он вяло.

– Из палладия.

В голове полковника что-то замкнуло. Он не понял.

– Из кого? – и дотянулся рукой до книги.

– Металл такой есть, палладий, – пояснили на другом конце соединения.

Про такой металл Иван Семенович не ведал, зато знал теперь про богослова с таким именем.

– Дело в том, – сообщил следователь, – что сейчас палладий на мировом рынке стоит дороже, чем платина…

На этой фразе связь оборвалась, и на трубке зажглась надпись «нет зоны покрытия», на которую полковник Бойко смотрел пятнадцать минут…

5.

Сглотнув земляничную сладость и заглядевшись в окно, на подгнившую осень, патологоанатом Ахметзянов услышал за спиной:

– Простите…

Любитель балета обернулся и обнаружил голову блондина, недавно привезенного мертвым, приподнятой. Голубые глаза смотрели живо, а кожа лица своей белизной не уступала кафелю.

– Простите, – еще раз промолвил лежавший на каталке.

– Пожалуйста, пожалуйста…

Ахметзянов в своей патологоанатомической жизни встречался с «воскрешением» не раз, а потому держался в рамках своего обычного нервного состояния, лишь любопытства в организм прибыло. Он смотрел в самые глаза ожившего и отмечал, сколь много в них лазурного, лишь несколько лопнувших сосудиков вмешивались киноварью.

– По всей видимости, я в больнице? – огляделся молодой человек.

– Абсолютно верно, – подтвердил врач. Чудесно оживший уселся в каталке и завертел головой, оглядываясь более внимательно.

– Я в морге?

– И это верно.

«Однако, если бы у него были тяжелые травмы, – подумал Ахметзянов, – он не сидел бы так уверенно».

– Вы в морге, – подтвердил. – Как самочувствие?

– Голова слегка кружится, – пожаловался молодой человек. – Но, вероятно, это недостаточный повод мне здесь находиться.

– Боитесь?

– Что вы, совсем нет! Ведь я тоже медик, правда, будущий, и, наверное, в моргах часто бывал.

– Почему «наверное»? – поинтересовался Ахметзянов, думая о том, что натуральные блондины почти всегда какие-то странные. Сам Ахметзянов обладал шевелюрой черной, как «Квадрат» Малевича. Впрочем, и его многие считали странным.