Заговор бумаг - Лисс Дэвид - Страница 106

Когда я сидел на нем верхом, сжимая его горло, больше всего мне хотелось спросить, принимал ли он участие в убийстве моего отца. Фенн был мертв, но откуда мне знать, что Толстый Билли не принимал участия? Я сдавил его горло сильнее от одной только мысли об этом, но понимал, что для мести сейчас не время. Приятели Толстого Билли могли вернуться, возможно с подмогой, а мне нужно было еще многое узнать.

— Ты украл что-нибудь? — требовательно спросил я.

— Ничего! — с негодованием воскликнул он, словно счел вопрос оскорбительным. Он был способен вытащить человека из собственного дома и повесить его, но не был способен украсть.

— Вам ничего не велели найти? Акции, к примеру?

Он попытался потрясти головой.

— Мы никакого отношения к ним не имели. Тем не менее он о них знал.

— Кто должен был забрать акции? Он снова попытался потрясти головой.

— Я не должен был об этом слышать. Мне не нужны проблемы.

— Толстый Билли, мне кажется, у тебя уже проблемы.

Должно быть, он согласился с этим, поскольку назвал имя. Если бы Толстый Билли сделал это секундой позже, я бы ничего не узнал, так как на пороге появились его двое приятелей с пистолетами в руках. Послышался женский крик, и мужской тоже, и люди бросились к дверям, что было, на мой взгляд, нелогично, потому что вооруженные мужчины были в дверях. Я схватил Толстого Билли и загородился его тщедушным телом как щитом. Я не знал, станут ли его дружки стрелять в него, но даже такая ненадежная защита могла бы задержать свинцовую пулю.

Я присоединился к толпе, которая отбросила головорезов от дверей, и выждал, пока между мной с Толстым Билли и двумя бандитами с пистолетами наготове не образовалось пустое пространство. Изо всех сил, несмотря на острую боль в ноге, я швырнул в них Билли. Они потеряли равновесие, но не упали. Тогда я воспользовался заминкой и, выбежав из таверны, затерялся в толпе, собравшейся у выхода; чтобы поглазеть на побоище.

Проникнуть в дом не составило никакого труда. В прошлом я проникал в дома бессчетное число раз, но сейчас, делая это ради правосудия, а не с целью ограбления, я испытывал восторг. Дом был больше, чем те, куда мне приходилось проникать прежде. В нем было четыре этажа и множество комнат, в которых могла спать моя жертва. Я пробирался по дому, стараясь не попасться на глаза слугам, которые двигались по коридорам, словно тени, размахивая свечами, будто призванными меня выловить.

Первая спальня, куда я проскользнул, явно была не его. Постель уже была занята. Увидев в темноте силуэт пожилой женщины и услышав, как она бормочет во сне, я вышел и проверил другую спальню. Я заглянул в четыре комнаты, прежде чем нашел еще одну спальню. На этот раз она была пуста, но я узнал камзол, висевший на крючке у двери. Я сел и стал ждать, надеясь, что он не будет кутить всю ночь и что он не уехал из Лондона. Чем скорее он придет, тем скорее исполнится правосудие.

У меня в кармане были песочные часы на полминуты, которые подарил мне бродячий торговец-тадеско. Перед самым выходом из дядиного дома мне пришло в голову взять их с собой. Мне понравилась идея, что подарок тадеско может найти применение. Если когда-нибудь я снова его увижу и расскажу, как его часы помогли мне, ему будет приятно.

Я переворачивал часы несколько раз, пока ждал в темноте. Стул, на котором я сидел, оказался на редкость жестким и неудобным, и у меня разболелось бедро, но я терпел боль, зная, что близок к разгадке. После того как Толстый Билли проболтался об украденных акциях и рассказал, кто украл их у старшего Бальфура, я ощутил радость успеха. Истинный смысл того, что узнал, я понял только позднее. До этого момента я был уверен лишь в существовании поддельных акций, теперь же я точно знал, что Бальфура убили из-за них. Возможно, я не понимал мотивов всех игроков в моей драме, но теперь в этом не было необходимости. Бальфура и моего отца убили, поскольку они хотели рассказать всем о поддельных акциях. Все, что мне было нужно, — это настоящее имя Рочестера.

Каждая минута в темной комнате тянулась бесконечно, но теперь я знал, что я делаю, и больше не блуждал бесцельно, и эта уверенность помогала мне терпеть. Я переворачивал часы. Смотрел, как сыплется песок, и снова переворачивал часы.

Он вернулся непоздно, не было еще и одиннадцати. Я услышал скрип ступеней и шарканье ног, когда он лениво поднимался по лестнице. Я слышал, как он что-то пробормотал, не то про себя, не то обращаясь к слуге, а потом он медленно и неуверенно повернул дверную ручку. В руке у него была свеча, и он зажег лампу на столике у двери. Комната осветилась мягким оранжевым светом, и, обернувшись, Бальфур увидел меня, сидящего на его стуле с пистолетом, нацеленным. прямо на него.

— Заприте дверь и подойдите поближе, — спокойно сказал я.

Он открыл рот, дабы что-то сказать, выразить свое возмущение, но, увидев мое лицо в тусклом свете свечи, не отважился. Я заранее отрепетировал особое выражение лица для него: холодное, жестокое, беспощадное. Он запер дверь и повернулся ко мне:

— Я вот думаю иногда, Бальфур: если бы человек был болваном — скажем, самым большим болваном, каких видел свет, — знал бы он о своем идиотизме или такой дурак не способен догадаться, что он дурак? Думаю, вы можете помочь мне разрешить эту загадку.

Нацеленный на него пистолет и безжалостное выражение моего лица заставили его проглотить язык, но вынести оскорбления он не мог.

— Уивер, я понятия не имею, что вы здесь делаете, но прошу вас прекратить это безобразие.

Песочные часы стояли на столике рядом со стулом, на котором я сидел. Не сводя глаз с Бальфура, я перевернул их левой рукой.

— У вас есть полминуты, — холодно сказал я, — чтобы назвать настоящее имя Мартина Рочестера, иначе я вас застрелю. Мне кажется, вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы сомневаться в серьезности моих слов.

Я ожидал, что он окажется слабаком, но не думал, что до такой степени. Он рухнул на колени, словно у него ноги подкосились. Он открыл рот, чтобы просить о пощаде, но не мог вымолвить ни слова.

Я решил не проявлять ни малейшего милосердия. Он не дождется от меня никакого знака, что я способен проявить снисходительность, видя его отчаяние. Полминуты на песочных часах истекли. Я взвел курок и прищурился, чтобы защитить глаза от вспышки пороха.

От ужаса он потерял дар речи. Думаю, в глубине души я ему сочувствовал, сам себе в этом не признаваясь. Нам всем снились сны, в которых с нами происходит что-то ужасное и мы пытаемся закричать, но не можем издать ни звука. Бальфур был объят именно таким ужасом. Он глотал воздух, будто в горле у него застряла кость, и наконец ему удалось, широко открыв рот, исторгнуть пронзительный вопль:

— Я не знаю!

Вопль такой громкий, словно он вложил в него всю силу своих легких. Какое-то время мы оба молчали — сперва оглушенные его криком, а затем напуганные последовавшей тишиной. Возможно, потому, что ему удалось произнести эти слова, возможно, потому, что тридцать секунд истекли, а он был в живых, сам не знаю почему, — но он наконец обрел дар речи.

— Я не знаю, кто он, — сказал он тихим голосом. — Клянусь. Никто не знает.

— Но вы украли для него акции «Компании южных морей», принадлежащие вашему отцу. — Это не был вопрос.

Его голова упала, как безжизненный череп у скелета, который я однажды видел на Варфоломеевской ярмарке.

— Откуда вы это узнали? — тихо спросил он.

— А кто еще мог это сделать? — Пускай лучше думает, что я пришел к этому выводу аналитическим путем, чем объяснять, что я выбил эти сведения у одного слабака. — Если они исчезли, кто-то должен был их взять. У кого были все возможности сделать это, кроме вас? В конце концов, акции потеряли бы свою ценность, если их не перевести на другого человека. А перевести их было невозможно, так? Они были фальшивыми и не нужны никому, кроме тех, кто хотел их уничтожить, а именно — Рочестеру или «Компании южных морей». Я предполагаю, что за их кражей стоял Рочестер. Потом через своего человека в Компании он изменил записи, чтобы выглядело так, будто ваш отец продал свои акции задолго до смерти.