Византия - Ломбар Жан - Страница 81

Он поведал, что огневой эфир, эфир голубой, эфир прозрачный, иногда столь чудесно окутывавший его, был излиянием собственной личности, которое исполинским напряжением воли сосредотачивал он, сгущал в магнетическом пламени, но после которого чувствовал себя разбитым. Огневой эфир – гроза растленных Помазанников, порочных Сановников, Голубых, недоумевающих Иконоборцев. Арийские книги, из века в век хранимые в монастырях Добра, книги, бывшие семенами пылающей мысли Будды, книги, которые сделал Евангелием своим Манес, столь жестоко казненный, книги, столь полные назиданий, столь проникнутая истинами, – они, книги эти, наставили его источать свою волю в пламени нежном, в пламени сияющем. Но не всем доступно было творить истечение своей личности. Надлежало для этого иметь душу чистую, склонности утонченные, духовность, устремленную к бытию отвлеченному, к молитвам, постам, самопожертвованию, к радостному чувствованию всеобщего спасения! Быть может, хранил Гибреас эти великие качества, – Гибреас, обретавший необычное совершенство, закрытое человечеству, столь утопавшему в телесности. В изобилии могли бы обладать такими эфирными истечениями Управда и Евстахия, шествовавшие ко всем добродетелям души, если б не ожидала их ныне смерть.

Без гнева говорил он на этот раз о Константине V, ведая, как мало тот жаждет бесполезной резни, и, напротив, на Патриарха изливалась вся горечь, вся резкость его голоса – на Патриарха, истинного ревнителя иконоборчества, опору Зла, верховного наместника сатанинского, Помазанника жестокого и надменного, не постигавшего искусства, презренного в скопчестве своем подобно вдохновляемому им Дигенису, и семикратно порочного. Быть может, какой-либо Православный среди приближенных Базилевса, – душа сокровенная, личность страдающая, – супруга его? – в беседах, которые навек пребудут тайной, раскрыл Константину V омерзительность гонения! И повелел игумен замкнуть Святую Пречистую, чтобы умерли все живущие в ней: он и чернецы его, Управда и Евстахия, даже Виглиница, отвергавшая смерть, Склерос и Склерена с восемью детьми. Своей властью незапятнанного Помазанника он отпустил им все прегрешения, обелил, освободил души их, дабы непорочные готовились быть приятыми на небесах со мучениками, избранными и святыми.

Безумно закрывала брату уста Виглиница и повторяла «да!», желая увлечь его неведомо куда. Наперекор начавшемуся разрушению, отказывался он, следовал за уводившей его Евстахией, уже чуждой честолюбивых замыслов о материальном покорении Империи, – за Евстахией, божественная улыбка которой озаряла прозрачность глаз ее, розовую кожу лица с отпечатком страданий материнства. С ней направлялся к наосу, куда вновь хлынули монахи. Солибас с Гараиви показались и с такой речью обратились к сестре слепого Базилевса, к той, которую не смогли они оплодотворить и которой обладали оба, которую любили оба, хотя с неодинаковой силой, – теперь печальные и кроткие, благочестивые и смиренные, скорее, расположенные к смерти, чем к сопротивлению:

– Ты можешь умереть подобно нам, которым даровано отпущение нашего с тобой любодейства. Как видишь, не восхотели Теос, Сын Его Иисус и Его Матерь Приснодева, чтобы оплодотворилась ты, ибо не суждено стать Базилевсом брату твоему, и не быть Базилевсом ребенку брата твоего. Умрем вместе! Но покайся! Покайся! Близок час!

VI

Вторжение извне нарастало, и шумы неслись вокруг фасада и на кровлях – шумы людей, которые карабкались, готовясь разрушать Святую Пречистую. Тараны ритмически ударяли в трое врат нарфекса, содрогавшихся протяжным металлическим скрежетом, прорезавшим псалмопенья, вновь загудевшие во храме.

Склерос, Склерена и дети поднялись в гинекеум и хотели спуститься оттуда. Но дверь была заперта Иоанном, который, бросив в саду Богомерзкого, железными засовами замкнул все выходы из храма, начиная с лестницы, ведшей в подземелье, и кончая дверью галереи Оглашенных. Жалобно завизжали восемь детей. Рыдала Склерена, не выпуская младшего Зосиму, и, устрашенный, ронял Склерос свою большую рыжую бороду, быстро поднимавшуюся со щелканьем зубов. И не прерывалось иноческое пение, не умолкал рокот органа, и пронзительный скорбный голос Гибреаса звенел за иконостасом, славословя литургию эллинскую, литургию агонии, величавшую перевоплощение, в котором таинственно претворялись освященные хлеб и вино в кровь Иисусову, в тело Иисусово. Никем не услышаны были нежные их голоса, обезумевшие голоса Зосимы, Акапия, Кира, Даниилы, Феофаны, Николая, Анфисы, Параскевы! Никто не помышлял спасти от смерти лютой, от страшной смерти восьмерых невинных! Теос! Теос милосердный! Иисусе! Владычица, пощади! Да минует Склерену и Склероса горе зреть погибель дорогих существ, стенающих, смятенных, слишком юных, чтобы дар жизни их полезен был учению Добра, увы! – побежденного Злом! С криками потрясали они решетку гинекея, тщетно вопили о помощи в забвении величия храма. До них долетали приказы разрушения. Долетали голоса Доместиков, распоряжавшихся воинами, шаги которых скользили вокруг здания, и неизменно крушились трое врат нарфекса тараном. Они слышали, как расхаживают гонители поверх срединного купола. Сильные, дюжие, гибкие воины срывали металлические листы или железными вагами, железными молотами дробили кровли, разбивали круг окон, чрез которые вливался в наос свет. С грохотом рухнувшие в ротонду оконные переплеты убили трех иноков, и сквозь серебряно-бронзовую решетку увидели они зловещее зрелище коричневых ряс, погребенных под растущей грудой обломков.

Божественная картина! Раскрыты мертвые очи, протянул Управда руку Евстахии, а возле них самозабвенные Солибас и Гараиви. Суровая, как бы издевалась Виглиница над мученичеством, которого не желала. Не говорила о брате, не стремилась удалиться. Словно ошеломлена была невозможностью борьбы, своим бессилием пред кротким смирением людей, готовившихся умереть. Яркий свет затопил наос, ослепительно зажег одежды ангелов, и казалось, что сказочно громогласнее гремят звуки их дивных золотых труб. Сиянием облеклась великая Приснодева. Заблистал золотой венец ее, заблистал спокойный лик и отверстые руки, и прямо ниспадающая широкая одежда. Исшедшие из тьмы верхостенные Иисусы, златовенчанные лики святых, избранных, властей, сопровождаемые религиозными животными, проникающими в эмблематическую растительность, обнажили свои яркие цвета, золотой фон, уранические, багряные, сардониксовые, зеленые грани слагающей их мозаики, и об искусствах человеческих вещали своим живописанным творением толпы икон, исполинских, славословящих арийскую проповедь Гибреаса, буддийское учение Добра, превосходство Святой Пречистой, извечную нерушимость Православия, явленного, постигнутого, исполненного духовной силой племен эллинского и славянского, – вещали о неодолимости немощи и бедности, которых не смогли устрашить сила и могущество, напротив, встреченные доблестно, с презрением.

И о верховном отпущении воззвали Склерос и Склерена, поняв, что обречены смерти. Обедня агонии окончилась в низвержение купола, единой глыбой с грохотом рухнувшего, убив еще нескольких монахов. Вышел из-за иконостаса Гибреас и с серебряным крестом в одной руке простер к ним свободную руку. Повернулся к причетнику и супруге его, к восьми детям, цеплявшимся с исступленным визгом за их одежды, и произнес горестным голосом, теперь очистившимся от волнения:

– Я отпускаю вам грехи ваши, я, Гибреас, игумен Святой Пречистой, разрушаемой Константином V вкупе с Патриархом. Взяты будете вы на небо и с вами восемь чад ваших, души нежные, сердца целомудренные, умы непорочные. Погубит Зло телесность вашу, но бессильно против духа вашего. Спасет вас Святая Пречистая чрез меня, который всемогущ, ибо есмь священнослужитель Добра!

Глыбы исторгались разрушением, низвергались на вымощенную площадь, ложились вокруг здания, тонувшего в густых тучах пыли. Колонны целиком выворачивались, и в зияющие проломы проникали темно-бурые лучи вольного солнца. Пострадал нарфекс от насилия крушителей. Разом рухнули трое врат его. Раздроблен был тремя ударами кос Вседержитель, до сего времени наперекор гонению иконоборческому восседавший на своем престоле. Камни с человеческую голову, железные дротики толщиною с ляжку метались баллистами и катапультами, изрыгавшими огромные снаряды, неизменно раскалывавшие облицовку, единым взмахом выбивавшие оконные переплеты в корабле и трансептах.