Лучшее за год 2005: Мистика, магический реализм, фэнтези - Датлоу Эллен - Страница 98

— Ветер всегда к несчастью, — говорит Спитмэм и умолкает.

Хоть она и произнесла имя ветра, но говорить о нем не намерена. Он имеет для нее слишком большое значение, эта уверенность таится где-то в самой глубине головы Кэтчи.

— Верно, все ветры грозят бедой, но кажется, что с каждым новым штормом они становятся все злее. И все разные в разные времена года.

— Не стоит болтать об этом. А теперь, Кери, тебе лучше отвернуться. Не хватало еще, чтобы ты орала в моей хижине.

— Ой, бабушка, не делай этого!

— Помолчи. Девочка, найди-ка мне инструмент потоньше.

В хижине Спитмэм все инструменты для ее занятий хранятся в котелках и чайниках, развешанных на крючках по стенам. Их великое множество, некоторые инструменты спрятаны в запечатанных кувшинах, и даже Кэтчи не разрешено их трогать. Требуемые сейчас предметы лежат в плетеной корзине, и Кэтчи осторожно отодвигает в сторону лампу, чтобы добраться до них. Огонь заперт в лампе, но он готов вырваться в любой момент, и Кэтчи знает, что нельзя относиться к нему легкомысленно. Наконец она достает нужные предметы.

Одной рукой Спитмэм твердо удерживает подбородок Кери, чтобы ее голова не дернулась, а второй берет резак и быстро делает продольный разрез на груди. Кери жалуется на щекотку, но Агги только шикает на дочь и внимательно смотрит, как Спитмэм раздвигает края надреза, чтобы проникнуть в грудную полость.

— Вытащи это, — приказывает Спитмэм.

Кэтчи проворно вытаскивает трех каменных птенцов и кладет их на землю. Они пытаются встать, но тотчас падают. Спитмэм быстро закрывает разрез на груди Кери, замазывает его густой глиной из стоящей под рукой корзинки и присыпает песком.

— Молодец Кери, никакого нытья.

— Можно теперь посмотреть, бабушка? Это птицы?

— Это котята, Кери, кроме последнего — скворца.

— Ты знаешь все имена. — Кери поражена познаниями Спитмэм.

Она молча сползает со скамьи и выходит из хижины.

— Ее отец был таким же, — говорит Агги после ухода дочери. — Из него прорастали птицы или рыбы и всякие бесполезные вещи, пока прямо из черепа не выросло дерево. Больше у него никогда не возникало такого желания.

С этими словами Агги окидывает взором ветхие хижины, стоящие на самом краю деревни, и добавляет:

— Да и кто теперь мог бы ощутить такое желание?

— Люди должны соответствовать своему названию, в этом вся суть.

— Да, Спитмэм, ты права.

Наконец Агги тоже уходит, и тогда Спитмэм встает у двери и вглядывается в небо, а Кэтчи привязывает птенцов за лапки и усаживает их в корзину.

— Я отнесу их Хаммелю, — говорит она.

— Не задерживайся, девочка. Первый шторм придет сегодня вечером.

— Я вернусь засветло.

— Договорились.

Короткий путь лежит через болотистую низину, но Кэтчи решает сделать круг и проходит через деревню к скалам. Отсюда тропинка круто спускается на берег, а Кэтчи, постояв немного на краю, сворачивает к тому месту, где до сих пор лежит огромная рыбина. В воздухе сердито кричат злобные бакланы и крачки — так называет их Спитмэм, но для Кэтчи это всего лишь птицы, и она обходит несколько утесов, чтобы лучше видеть море.

Море. Вот еще одно название, данное Спитмэм. Большинство людей слышали это название, но предпочитают не говорить, и даже не думать о нем. Люди недолюбливают воду, так говорят многие. Если подойти близко, вода может утащить за собой, а еще вода терзает землю, разрушает постройки, образует трясины и грозит поглотить их остров. Вода убивает. Воздух ненавидит. Огонь и убивает и ненавидит одновременно, и быстро распространяется вокруг лампы, если предоставить такую возможность.

Здесь, у берега, приближение шторма ощущается острее, так что Кэтчи подхватывает корзинку и во всю прыть бежит к тому месту, где лежит рыбина. Хаммель слышит ее шаги издалека.

— Теперь ты пришла поиздеваться над животным, Кэтчи?

Лицо ее вспыхивает от негодования на несправедливое обвинение.

— Ба приняла птенцов из груди Кери.

— А почему ты не отнесла их в зверинец?

— Она сказала отнести их прямо к Хаммелю. А ты здесь, а не в зверинце.

— Да уж, тут ты права.

Хаммель спрыгивает со спины рыбины и забирает у нее корзинку. Без церемоний он сдергивает с нее платок и вытаскивает ослабевших птичек.

— Котята и скворец, — говорит Кэтчи.

— Я не спрашивал, как их зовут, — бросает Хаммель, но смягчает свой тон улыбкой. — Названия не имеют значения.

Пока Хаммель рассматривает птиц, Кэтчи наклоняется надо рвом и разглядывает рыбину. Большая часть туши уже выкопана, перевязана множеством веревок, а поверх рыбины Хаммелем проложены балки. Даже в таком положении рыбина вздрагивает с такой силой, какую Кэтчи могла предположить только в море или шторме. Кожа рыбины уже немного побледнела и шелушится, а под осыпающимся верхним слоем проглядывает новый, с разводами, как на кружеве. Кэтчи подходит ближе, потом еще ближе, чтобы можно было дотронуться до шкуры неизвестного зверя, сквозь которую повсюду проросли цветки со странными головками. Тюльпаны, однажды назвала их Спитмэм.

— Зверь утратил волю, — говорит Кэтчи, обернувшись к Хаммелю.

— Тело утратило волю, — поправляет ее Смотритель. — Не путай одно с другим.

Кэтчи раздвигает цветы и дотрагивается до шкуры. Под ней, в самой глубине существа, угадываются пустота и слабое движение пойманного воздуха, как будто пойманная песня, но очень тихая.

— Там, в… — Кэтчи вспоминает нужное слово. — В легких звучит какой-то мотив.

Хаммель осторожно заворачивает птенцов в платок.

— Сейчас на легкие слишком сильно давит массивное тело. В подходящей стихии — например, в воде — тело было бы легче. Вот только это каменная рыбина, она никогда не была в воде. Эти легкие не знали ничего лучшего, но все же в них звучит свой мотив. В этом своя тайна.

— Что такое тайна?

— Это неизвестность.

— А что такое неизвестность?

— Все мировые секреты.

— Секреты? А, это вещи, не имеющие названия, — говорит Кэтчи, имея в виду те вещи, которые не имеют особого значения, по мнению Спитмэм.

Хаммель отряхивает руки и поднимает сверток.

— Некоторые так говорят.

— И бабушка так говорит.

— И Спитмэм тоже.

Кэтчи забирает пустую корзинку, а Хаммель спускается на балки и начинает обрывать цветы со шкуры рыбины. Спитмэм захочет, чтобы Кэтчи подготовила хижину к приходу шторма. Существо в земле все равно умирает, и Кэтчи не видит смысла в затее Смотрителя. И все же она медлит.

— И что дальше? — кричит ей снизу Хаммель.

— Ничего.

— Хочешь что-то спросить?

— Хочу спросить, — запинаясь, начинает Кэтчи, но все же задает свой вопрос: — Это самец или самка?

Она ждет ругани, но, к ее удивлению, Хаммель хохочет:

— Это самка, поросенок!

— Значит, бедняжка.

— Точно.

— Будь осторожнее, Смотритель. Надвигается шторм.

— Спасибо, буду.

Кэтчи на прощание машет рукой и в последний раз окидывает взглядом рыбину. Какая в ней тайна? Но в воздухе сильнее чувствуется приближение шторма, так что она самой короткой дорогой бежит к хижине.

Во время шторма совсем плохо.

Еще до его начала Спитмэм замазала вход смолой, смешанной с глиной. Сама Спитмэм на удивление спокойна и определяет самый страшный момент бури с такой легкостью, словно напрямую общается с небесами. Кэтчи и раньше приходилось убеждаться, что ее бабушка относится к бурям с таким равнодушием, словно речь идет о приготовлении чая или одалживании стула для посетителя у ближайшей соседки, Молодой Солли. Она долгое время молча жует травинку, а потом говорит, ни к кому не обращаясь:

— Нет, видно, не в этот раз.

— Что такое? — спрашивает Кэтчи.

Но бабушка только улыбается в ответ и ничего не говорит, так что Кэтчи наклоняется и поправляет переложенную соломой посуду.

От шторма нельзя укрыться. Не успела Спитмэм укрепить дверь, как первые порывы внезапно встряхнули камни стены, и ветер стал ломиться и в дверь, и в окошко. Ничуть не сомневаясь в прочности своего жилища, Спитмэм успокаивает Кэтчи, словно малого ребенка. Они остаются в полной темноте, опасаясь зажигать лампу. Это единственная уступка Спитмэм страхам обычных людей, и Кэтчи украдкой замечает, что бабушка бросает гневные взгляды на виновницу ее слабости.