Шахматист - Лысяк Вальдемар - Страница 47

47

— Робертсон! Мне нужно вернуться. Едь в Шамотулы сам, найди там своего кузена и узнай, кто живет в той башне женщины из легенды.

— Когда вы приедете, сэр?

— Скоро. Жди нас! — ответил Батхерст, вскочил в седло и не оглядываясь помчал в направлении Мендзыржеча. В нескольких километрах за Темплевом он увидел стоящие повозки. Том, Хейтер, Юзеф, Хуан и несколько комедиантов подкладывали под колеса фашины. Он спрыгнул с коня возле повозки женщин и постучал. Ему открыла Диана.

— Приветствую вождя! — усмехнулась та.

— Я хочу переговорить с Джулией.

— Тихо, рыцарь, девочка спит!

Джулия отодвинула Диану и взглянула вопросительно. Бенджамен попросил, чтобы она прошлась к ним до последней повозки, в которой лежал, из лени все еще притворяющийся серьезно больным Мануэль. Там он спросил:

— Ты умеешь ездить верхом?

— Умею, — ответила она.

— Послушай, Джулия. Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Познань. Мне нужна твоя помощь.

— И что я должна сделать? — спросила она тихим, охрипшим голосом.

— Встретиться с одним солдатом, французом, и договориться, чтобы он встретился со мной.

— И когда вы хотите ехать, синьоре?

— Переждем этот дождь. Возможно, завтра утром. Поедешь?

— Не знаю… Нет, ребенок…

— Что ребенок?

Джулия подняла голос:

— Все ваши дела и все, что вы делаете, синьоре, приносят смерть! Смерти я не боюсь, но беспокоюсь за Анну. Что будет с ней, если случится несчастье?

Бенджамен помолчал какое-то время и только потом ответил:

— Вот увидишь, ничего плохого не произойдет. А если что, за малышкой присмотрит труппа. Я оставлю для нее деньги, столько, что ей не придется работать до конца жизни. Если же я переживу несчастье, которое ты можешь накаркать, и в которое я не верю, тогда… тогда я ее удочерю.

Джулия подняла голову и поглядела ему прямо в глаза. Бенджамен прервал молчание, когда оно уже стало невыносимо долгим.

— Так как, поедешь? Для меня это очень важно, ведь в противном случае…

— Ничего не говори, — шепнула она, — поеду. Утром буду готова.

Тем же днем, к вечеру, они еле-еле дотащились до Темплева. Переночевали по крестьянским домам. На следующий день (в пятницу, 28 ноября), ближе к обеду, когда небо чуть прояснилось, от какого-то села, крыши которого и колокольня маячили за лесом[204], Батхерст с Джулией отправились в Познань. Туда они доехали к вечеру и остановились на постоялом дворе на улице Вронецкой. Бенджамен тут же отправился в город, чтобы разузнать о месте нахождения Наполеона и зарегистрироваться в полицейском директорате, без чего никому не разрешалось провести в Познани даже одну ночь[205].

В субботу, ближе к полудню, Бенджамен провел Джулию на Иезуитскую улицу.

— Это здесь, — протянул он руку в направлении зданий, оставшихся от иезуитов. — Видишь того болвана? Подойдешь к нему. Что делать, ты знаешь.

Из-за угла Батхерст глядел, как девушка разговаривала с часовым. Тот осклабился и что-то крикнул в глубину сторожки. Джулию впустили внутрь, и она исчезла с поля зрения Батхерста. Вернулась через несколько минут.

— Ну что, застала его?

— Да.

— Когда он придет?

— Сегодня, в восемь вечера.

— Как все прошло?

— Смеялись, и надо мной, и над ним. Смотрели на меня как на…

— Понимаю, Джулия, но по-другому было нельзя.

В восемь вечера он встретился с N… в темном словно пещера, нефе монастырского костела босых кармелитов гигантскими формами перерастающего из барокко в маньеризм. Костел вместе с монастырем сидели как гриб на широком пригорке, с входных ступеней было видно всю округу. Батхерст именно потому и выбрал это место. Здесь было спокойней, чем в центре города, который после прибытия Наполеона превратился в шумный улей и со дня на день мог удвоить численность обитателей.

В нефе было прохладно и пусто, только монастырский служка мыл главный алтарь. В воздухе чувствовался чад горящих свечей и запах ладана. Оба уселись за толстым столбом на резной лавке.

— Я не ожидал вас так скоро, мсье, — сказал гвардеец.

— А я не ожидал, что он еще позавчера въедет в город. Мне казалось, я буду иметь еще несколько дней.

— Въезд у него был паршивый. Господь вылил по ведру воды на него и на каждого из тех, кто желал его приветствовать при всем параде. Пришлось отменить все приветственные торжества.

— Полякам это как-то не помешало, — заметил Батхерст. — С утра до вечера кричат в его честь. Все счастье, что уже не лето, иначе трудно было бы выдержать в комнате с закрытыми окнами. Эти постоянные вопли толпы… Они его любят.

Гвардеец внимательно поглядел на Батхерста и процедил:

— Это все чернь! Толпа вечно кричит «ура» победителю. Когда победим мы, толпа будет приветствовать нас. Когда мы сбросим его с трона…

— Вы!? — со злостью в голосе перебил его Батхерст.

— А кто же еще, позвольте спросить?

— Кто еще!? Мне казалось, милорд, что это я должен снять короля на этой шахматной доске, и отдать вам взамен пешку на троне. Вы этого ждете. С каких это пор ожидающий становится победителем? Если же вы способны сделать это сами, тогда почему до сих пор не сделали? Пожалуйста, я еще могу выйти из игры и освободить вам место для геройства.

Повисло тяжелое молчание. Батхерст понял, что погорячился и излишне обострил ситуацию. Поэтому он примирительно сказал:

— Не будем ссориться, мы же встретились не для этого. Нам следует сотрудничать, поскольку каждый из нас без помощи другого ничего не сделает. Я потребовал встречи, так как не знаю, насколько долго он задержится Познани, и не знаю, то ли организовывать удар в Шамотулах, то ли мчаться в Варшаву.

— Во всяком случае, у вас есть две недели, — ответил на это гвардеец.

— Вы ручаетесь за это?

— Я могу ручаться лишь за то, что сейчас вечер, а не утро. Ему случалось менять все планы в течение одной ночи, ничего нельзя предвидеть.

В его голосе была слышна ехидная нотка. Бенджамен снова подавил гнев и спросил:

— Зачем тогда вы упоминали про две недели?

— Потому что сейчас ничто не указывает на то, чтобы он желал или даже смог выехать раньше. Сложившаяся обстановка заставляет ждать. В штабе преобладает мнение, что армия слишком разделилась и действует на слишком большой территории. Все ждут подкреплений, организации польских сил в форме ополчения. А это требует времени. Из Франции идут новые контингенты, но они не слишком спешат, что вгоняет его в плохое настроение.

— Чем же он занимается сейчас?

— Он концентрирует вокруг Познани армейскую группу из корпусов Сульта, Нея, Бернадотта и части вспомогательной кавалерии. Эти силы он хочет перебросить через Вислу, но, хотя Мюрат и занял вчера Варшаву[206], переправы там нет, поскольку мост разрушен. Его нужно будет восстановить, а это потребует времени. И восстановить его будет нелегко. К Висле уже подошли русские форпосты Беннигсена, прикрывающие отступление пруссаков[207]. Так обстоят дела. Думаю, что у вас есть не менее двух недель. Вчера он сказал Констану[208]: «Поживем здесь, мой дорогой, найди мне что-нибудь приятное».

— Что приятное?

— Девку. Повсюду, где он останавливается надолго, ему нужно свежее мясо. Это извращенец!

Батхерст же подумал о своем собеседнике: «Это кретин!», но сказал:

— Интересно. А вы не думали о том, чтобы подсунуть ему свою?

— Думали, только это не так легко. Во-первых, он меняет их как перчатки, ни с одной не спит больше, чем пару раз, а кроме того, Савари[209] и Шульмайстер стараются проверять этих красоток до четвертого поколения. Малейшее подозрение, и у девицы нет ни малейшего шанса. Нам удалось лишь раз, в Вене, но через несколько дней рыжий эльзасский пес что-то пронюхал и сцапал графиню[210].

вернуться

204

Скорее всего, Курско (Кыриц).

вернуться

205

Про обязанность немедленной регистрации всех приезжих в Познани извещало объявление от 13 ноября 1806 года.

вернуться

206

И правда, Мюрат торжественно вступил в Варшаву 28 ноября, но французский кавалерийский авангард занял город днем раньше.

вернуться

207

27 ноября западнее Варшавы французские войска имели первую стычку с русскими. Беннигсен не стал принимать бой и отвел войска на север, уничтожив переправы на Висле и Нареве. 30 ноября в Петербурге был опубликован манифест о вступлении России в войну.

вернуться

208

Людовик Вайри Констан (1778–1845), в то время главный камердинер Наполеона.

вернуться

209

Жан Савари (1774–1833), в 1806 году начальник французской контрразведки.

вернуться

210

Здесь речь наверняка идет о малоизвестной, одной из наиболее кратковременных любовниц Наполеона, 28-летней Еве Виктории Краус фон Мюльфельд, которую подсунули Бонапарту в 1805 году в захваченной Вене. Хотя против нее не было никаких улик, французская контрразведка чувствовала себя раздраженной тем, что император позволил ей сопровождать себя на маневрах, переодетой в военный мундир. Генерал Гурго вспоминает в своих мемуарах что, по мнению Савари, эта красивая блондинка должна была сыграть рядом с Наполеоном ту же роль, что и Юдифь при Олоферне. Еву убрали, самому же императору сообщили обо всем только в 1809 году (кстати, сам Наполеон посчитал подозрения контрразведки сказкой). Сам факт, что это было сделано только через четыре года после романтической связи, тесно связан с судьбой заговора филадельфов, описание которого читатель найдет в завершающих книгу Комментариях.