Белый ворон Одина - Лоу Роберт - Страница 62

Кроме всего прочего, имелся ведь еще и мой меч с путеводными рунами. В последнее время я взял себе за правило носить его за спиной — как лучники носят луки — и время от времени внимательно разглядывать рукоять. Люди, очевидно, думали, будто я изучаю руны. Однако правда заключалась в том, что я лишь создавал видимость.

Да-да, горькая (и опасная для нас всех) правда заключалась в том, что на эту пору мои руны были абсолютно бесполезны. Сейчас мы двигались с севера на юг — совершенно новым для меня путем — в направлении Саркела. Достигнув же этого южного города, мы снова повернем на север и попытаемся отыскать гробницу Атли. Возможно, тогда (и только тогда) вырезанные руны окажутся подспорьем в наших поисках. Вот так обстояли дела, но рассказывать об этом страдающим и умирающим людям я не считал возможным.

Кстати, о мертвых. Никто особо не сомневался, что стоит нам покинуть место стоянки, как объявятся степные волки. Конечно же, они разроют неглубокие могилы и обглодают трупы. Посему мы положили вырезанные Клеппом таблички под язык своим мертвым в надежде, что сумеем опознать их на обратном пути и предать подобающему погребению. Правда, среди побратимов нашлись и такие, кто полагал, будто мы напрасно тратим время и силы Клеппа ибо маловероятно, что кто-либо из нас доживет до лета в этом проклятом походе. Не говоря уж о том, чтобы возвращаться обратно с добычей и заботиться о погибших товарищах.

В состязании между снегом и ветром победа досталась последнему, и земля вокруг нас сильно изменилась. Теперь вместо сияющей белизны нас окружали бесконечные мили промерзлой серо-коричневой земли с отдельными сугробами. Там и сям стояли группы черных деревьев, чьи голые ветви костлявыми пальцами тянулись в льдистое небо. Ветер дул, не переставая, и тарахтел обледенелыми метелками засохшего ковыля. Звук получался омерзительным — будто невидимые мертвецы злобно клацали зубами.

— Кажется, будто весь мир превратился в ледяную пустыню, — пожаловался Иона Асанес, придвигаясь поближе к огню.

Вечерами мы все были озабочены тем, как бы отвоевать себе местечко у костра или, на худой конец, прильнуть к кому-нибудь из спутников. Тут уж было не до дружеских предпочтений — лишь бы отыскать живую душу, готовую поделиться с тобой крупицей тепла. Топливом нам служил в основном лошадиный навоз. Стоило кому-нибудь из животных опорожнить кишечник, как люди тут же подбирали конские яблоки и засовывали себе под одежду. Польза была двойной: во-первых, свежий навоз некоторое время согревал такого счастливчика, а во-вторых, и сам не замерзал, сохраняя горючие свойства. Так продолжалось, пока запасы корма не начали иссякать. Теперь лошади ели меньше, а соответственно, и меньше гадили. Ну, то есть те, которые не успели околеть…

— Это еще ничего, — промолвил Онунд Хнуфа, повернувшись к Ионе. — Вот мне доводилось охотиться на китов в таких местах, где ледяные глыбы громоздились, точно горы.

— Да-а, — поддержал Гизур, словно и сам бывал в тех краях (хотя все мы знали: он только мечтал поохотиться на китов).

— Хочешь увидеть настоящий ледяной мир, отправляйся в Бьярмаланд, — рассказывал Онунд своим низким раскатистым голосом, напоминающим рык тюленя в случку. — Да будет вам известно, что существует много разновидностей льда. Морской лед образуется осенью и ранней зимой из молочного моря, загустевшего от снега и частиц земли, которые приносят с собой плавучие льдины. Возле берега появляется особый стоячий лед, так называемый припай. По весне он крошится и ломается из-за приливов и отливов. Так… теперь, значит, плавучие льдины. Вы спросите, откуда они берутся? Во всем виноваты ветер и волны. Совместными усилиями они потихоньку разрушают припай и отламывают от него большие толстые куски льда, которые пускаются в самостоятельное плавание по морю. Вот вам и плавучие льдины! По виду они смахивают на те плитки, из которых в церкви складывают огромные картины — да вы, наверное, помните, нам еще Торговец о них рассказывал.

Обычно плавучие льдины сбиваются в кучи — ну, чисто отара овец. Они налезают друг на друга, сминаются, днем подтаивают на солнце, затем снова смерзаются. А в результате получается то, что мы называем паковым льдом или просто паком. Это такая ледяная корка толщиной в человеческую руку. Она одевает море, наподобие тесной рубахи. И когда поднимаются волны, можно видеть, как паковый лед ходит ходуном.

Между прочим, лед тоже растет и стареет, как и мы с вами. Говорю об этом не просто так — любой моряк, плавающий во льдах, знает, сколь важно учитывать возраст льда. Взять, к примеру, молодой лед… Его легко узнать — по виду он чистый, белый, опять же толщиной в человеческую руку. Такой лед бывает хрупким и ломким, словно черствый хлеб. При необходимости его легко можно проломить носом корабля. Однолетний лед уже гораздо прочнее, он и толщиной уже в человеческий рост. А про двухлетний и говорить не приходится — тот еще толще и виден издалека, потому как выступает над поверхностью воды. Гладкие участки льда там чередуются со снежницами, лужицами талой воды, и цвета он особого — ну, вроде как левый глаз у нашего Олава. Опытный моряк обходит такой лед стороной, уж больно он опасен.

Олав, появившийся к концу рассказа, улыбнулся и поморгал своим зеленовато-голубым глазом — чтобы все поняли, что именно Онунд имел в виду. До того мальчик сидел у костра юного князя Владимира, но сейчас подошел к нам, очевидно, привлеченный запахами из нашего котелка. Он скромно предложил рассказать какую-нибудь историю в обмен на порцию аппетитного варева. Получив еду, он стал жадно глотать и пережевывать свою пайку, пока не съел все подчистую.

— Вкусно, — похвалил Олав, а затем совершил большую ошибку, поинтересовавшись, из чего это приготовлено.

— А почему ты спрашиваешь? — ухмыльнулся Финн. — Не все ли равно?

Однако мальчик не ответил на улыбку. Его маленькое бледное лицо оставалось серьезным и даже печальным, когда он проговорил:

— Оно и видно, Финн Лошадиная Голова, что ты никогда не был траллом. А мне пришлось постигнуть эту мудрость. Необязательно знать, что такое ты ешь, когда ешь. Но всегда жизненно важно знать, чем оно было до того, как превратилось в еду.

Пожав плечами, Гирт подтолкнул к мальчику замерзшую окровавленную лапку одной из наших борзых.

— Это была Другая Собака, — пояснил он своим простуженным голосом. — Собаку мы съели вчера.

— А самый старый лед ужасно толстый, — продолжал бубнить Онунд. — Почти в два человеческих роста толщиной. И голубой-голубой, словно весеннее небо…

Я удивился, расслышав в голосе исландца не что иное, как хеймтру[5]. Горечь потери и острая тоска по прошлому — вот что звучало в голосе старого корабельного плотника.

— Может, хватит уже болтать про лед? — проворчал Квасир. — Я и без того насмерть замерз.

Остальные его поддержали — всем хотелось поскорее услышать очередную историю Вороньей Кости. А я не мог отрешиться от мыслей о старом Онунде — горбатом исландце, который разгуливал по гигантским глыбам льда и видел лужицы талой воды на их зеленовато-голубой поверхности. Что такому человеку Великая Белая Зима?

Поутру мы снова двинулись в путь. Но уже через час увидели наших хазарских следопытов, которые мчались навстречу, вовсю нахлестывая лошадей. Они сразу же направились к Владимиру, который, подобно белому ворону, восседал на своем коне, и о чем-то с ним переговорили.

Причина волнения выяснилась позднее, когда мы набрели на запорошенную снегом чужую стоянку. Нашему взору предстали остатки кострища и пара брошенных юрт. Кроме того, обнаружились и другие следы пребывания людей: забытое седло, медный котел и деревянные миски, а также железный меч, воткнутый в землю и оставленный ржаветь без присмотра. Кто-то поднял с земли выломанную ступицу колеса с парой спиц. Тут же валялись трупы павших животных: маленькие тощие лошадки лежали на спине, задрав в воздух окоченевшие ноги, и походили на деревянные игрушки, разбросанные озорным ребенком.

5

Хеймтра — тоска по былому.