Бедовый мальчишка - Баныкин Виктор Иванович - Страница 28

— Чем мне заниматься?

— Займись для начала луком. Очистишь головку, разрежь ее пополам и подавай мне в мясорубку, — сказал Родька. — А то я чуть не забыл про этот лук.

— А из фарша какое блюдо собираешься сочинять?

— Еще не решил.

— Котлеты? — подсказал Петька. — Их делать легко: раз, два, и готово. Даже я сумею.

— Котлеты — ерунда. Они нам с отцом в столовке надоели. Каждый день одни котлеты да рагу из костей.

Неумело орудуя перочинным ножом, Петька сдирал с крупных зеленовато-белых головок лука тонкую прозрачную пленку, которая почему-то не хотела отставать. И луковицы то и дело выскальзывали у него из рук, падали на стол, со стола на пол и закатывались то под кровать, то под шкаф.

— Петух, поторапливайся! — изредка покрикивал Родька. — К девятнадцати ноль-ноль расшибемся, а стол накроем!

Покончив в конце концов с неприятной работой, Петька облегченно вздохнул, потер кулаком покрасневшие глаза и мечтательно протянул:

— Пельмени бы из этого фарша… вот было бы да-а!

Перестав крутить ручку мясорубки, Родька с восторгом хлопнул себя по лбу ладонью.

— Идея, Петух! Ну как я сам раньше не додумался? Отец так любит пельмени, а я…

— А ты умеешь их делать?

— Еще бы! Сколько раз матери помогал.

— А мука у тебя, есть?

— И мука есть, и перец, и уксус! — Родька посмотрел на приятеля и засмеялся. — Представляешь, как ахнет отец, когда увидит праздничный стол, тарелки с пельменями. Ведь я ему сюрпризом это готовлю!

Через час, перепачканные, с головы до ног мукой, два друга по очереди раскатывали на столе толстую лепешку. Но как они ни старались, у них ничего не получалось: ком тяжелого теста не хотел превращаться в тонкий, как бумага, лист. Только его начинали раскатывать скалкой, как он тотчас разламывался на мелкие. комки.

— А не позвать ли нам Клавку на консультацию? — спросил Родьку потерявший всякое терпение Петька.

Тот упрямо мотнул головой, что у него означало «сами с усами», и снова схватился за скалку. Но не прошло и десяти минут, как Клавка, только что вернувшаяся откуда-то домой, сама дала о себе знать.

— Эй, там, наверху! — вдруг раздался ее голос. — Вы зачем мне на веранду какой-то белый порошок сыплете?

Родька замер, а Петька со вздохом мрачно проговорил:

— Это совсем и не порошок.

— А чего же это?

— Мука первого сорта.

— Прекратите сейчас же! Я голову на Волге не для того мыла, чтобы вы мне ее мукой посыпали!

— А мы не нарочно, у нас просто ничего не получается, — опять вздохнул Петька.

— А чего это у вас ничего не получается?

— Пельмени не получаются! У нас такое тесто, все время ломается.

Внизу произошло какое-то замешательство. Но вот вновь послышался Клавкин голос — решительный и настойчивый:

— Откройте мне немедленно дверь!

Петька посмотрел на Родьку, Родька посмотрел на Петьку. «Что делать?» — вопрошал Петькин взгляд. Родька в отчаянье махнул рукой: иди открывай!

Когда Клавка вошла на веранду — вся такая порозовевшая, в легком сиреневом платьице, — она всплеснула руками и не сразу нашлась что сказать:

— Ай-яй-яй! Надо же так перепачкаться!

А два дружка стояли и помалкивали.

Клавка подошла к столу, потрогала тесто, спросила:

— Яиц не клали?

— Нет, — сказал Петька. — А зачем они?

Повернувшись к Родьке, Клавка прибавила:

— Принеси чайник с кипяченой водой и яйцо. И отправляйтесь на кухню мыться. Слышите?

В половине седьмого все было готово для праздничного ужина. На середине чистой веранды красовался стол, накрытый белой скатертью. Петькины цветы, теперь имевшие совершенно нормальный вид, занимали центральное место, а по краям стола расположились тарелки с закусками и без закусок, рюмки, ножи, вилки, и на все это искусство Клавкиных рук приятно было смотреть.

Радостно возбужденные, Родька и Петька стояли в дверях и, перемигиваясь, кивали на стол.

— Ну как? — спрашивал Родька.

— Порядок! — отвечал Петька. — Не зря мы с тобой старались. Пойдем на кухню, там ревизию наведем.

А на кухне на плитке уже кипел бульон, пахнущий луком и лавровым листом, и два противня с маленькими толстыми пельмешками, прямо-таки просившимися в рот, терпеливо ожидали своего срока.

— Тоже порядочек! — одобрительно сказал Петька, глотая слюну. — Теперь в самую бы пору дяде Васе являться!

Но отец Родьки все не шел и не шел.

Будильник показывал четверть восьмого, когда в открытое окно комнаты, выходившее на улицу, послышался протяжный мелодичный гудок легковой машины.

— Отец куда-то по срочному делу катит, — сказал Родька, бросаясь к окну. Он безошибочно узнавал гудок отцовского ЗИМа. — Может, какое-то важное поручение, а может, само начальство в райком повез.

За Родькой к окну подбежали Клавка и Петька.

— Он у нас, случается, задерживается когда… Такая уж работа, — продолжал Родька, ожидая появление ЗИМа. — Только вот почему-то по телефону не предупредил…

В эту секунду мимо окна по асфальтированной улице бесшумно пронеслась большая красивая машина.

Вначале Родьке бросился в глаза малиновый бант, трепыхавшийся рядом с плечом отца. А в следующий миг он увидел белесую голову девчонки. И уже в самый последний момент, высунувшись в окно, чтобы проводить взглядом машину, с непонятной поспешностью летевшую по направлению к Волге, Родька заметил полосатое радужное полотенце, перекинутое через спинку сиденья.

Он не сразу повернулся назад, не сразу отошел от окна. А когда все-таки решился посмотреть на Петьку и Клавку, то тут же понял, что они тоже все видели.

— Дочка управляющего… она вчера приехала с матерью, — сказала Клавка. — Мне Нина Токарева говорила. Вышла, говорит, эта, с бантом, на улицу, стоит и озирается. А Нина взяла и подошла к ней. «Давай, говорит, знакомиться? Меня Ниной зовут, а тебя как?» А та надула губы и отвернулась. «Я, говорит, знакомлюсь только с теми девочками, с которыми мне мама разрешает».

Петька сунул в карманы сжатые кулаки и прошелся по комнате.

— И откуда еще берутся такие? — спросил он с возмущением. — Человек целый день мотался на работе, а сейчас — нате вам: вези купаться какую-то… финти-флинти! Будто она сама не могла своими ножками потопать до Волги!

Прошел еще час. Родька из кожи лез, стараясь как-то развлечь Клавку и Петьку. Он показывал им разные нехитрые фокусы, обещал насмешить до упаду, рассказывая совсем несмешные истории, сам в то же время чутко прислушиваясь: не заскрипит ли входная дверь, не раздадутся ли в прихожей шаги отца? Но все ожидания его были напрасны.

— Хватит, Родька, перестань! — сказала вдруг Клавка, поднимаясь со стула. — Прощайте, мальчишки, я домой пошла.

— Вместе пойдем, мне тоже пора, — сказал Петька.

— Ну, куда вы? — растерянно пробормотал Родька. — Ну подождем еще полчасика… Или давайте без отца садиться за стол. Он ведь теперь вот-вот явится.

— Нет, — решительно сказала Клавка. — Я пошла. Когда придет дядя Вася, поздравь его. Не забудешь?

Она попыталась улыбнуться, но улыбки не получилось. Вслед за ней к двери направился и Петька. Всегда прямой и открытый он не стал ни улыбаться, ни говорить Родьке в утешение какие-то жалкие слова, а просто протянул ему ребром руку, разглядывая ободранные носки своих ботинок.

Отец явился домой в начале двенадцатого. Он как-то нетвердо переступил порог и, глядя осоловелыми глазами на Родьку, прибежавшего в прихожую на шум, сказал, заикаясь и растягивая слова:

— Ва-асилий Коротеев. Собственными ногами… на полном газу.

Родька никогда не видел отца пьяным. Он глядел в родное и в то же время чужое лицо, расплывавшееся в добродушно-блаженной улыбке, и по спине у него почему-то пробегали мурашки.

— На полном газу! — повторил отец и шагнул навстречу сыну, но запутался ногами в дорожке и чуть не упал.

Родька бросился к отцу, обнял его и повел — такого большого и такого беспомощного. Он посадил отца на сундук, стоявший тут же в прихожей, присел на корточки и стал снимать с него сапоги, стараясь не глядеть в лицо.