Бедовый мальчишка - Баныкин Виктор Иванович - Страница 33

Жаль только, нет у них в семье папкиного портрета. Все ему, неугомонному, некогда было сходить в фотографию. Осталась одна-разъединственная пятиминутка, и то вся поблекшая… Одна из тех, которые обычно приклеивают к паспортам.

Потому-то Тимка, обнаружив как-то в журнале большой, во всю страницу, цветной снимок сталевара в порыжелой войлочной шляпе, очень и очень похожего, по его мнению, на папку, вырезал снимок и заправил его в самодельную рамку. И куда теперь сам, туда берет и портрет белозубого сталевара с обветренными запавшими щеками, прокаленными знойным жаром от огнедышащей «печурки», — так, говорила мама, отец ласково звал электропечь.

Вот и сейчас портрет висит на веранде над столом, и молчаливый сталевар, чуть приподняв очки с синими стеклами, дерзко и проницательно глядит ясными своими глазами — человек с такими глазами никогда не соврет, никого не подведет, глядит выжидательно на Костика, глядит в самую его душеньку.

— Ты чего, Константин, приуныл? — спросил Тимка, уже успев покончить и с молоком и с булкой. — Может, тебе добавка требуется? Или чаю хочешь?

Костик покачал головой. Он снова готов был расплакаться — так жалко ему было отца, но поборол себя. Пусть девчонки хнычут! А он мужчина. И он, наверно, когда вырастет, тоже станет сталеваром. Как его папка.

— Спасибо, — сказал он солидно, ставя на стол блюдце, старательно вылизанное языком. Так, думалось ему, говорил матери отец, кончая завтракать или обедать. — Спасибо.

И встал из-за стола, чуть хмурясь. На его приплюснутый слегка нос набежали к переносице смешные морщинки.

Тетя Мотя

Не успели Тимка с Костиком убрать со стола посуду, как у невысокой пошатнувшейся изгороди, отделяющей бабушкин участок от детского сада, показалась женщина в белом переднике. Не то женщина была и в самом деле такая высокая, не то она взгромоздилась на какой-то чурбачишко, только живот ее перевесился через заборчик.

— Эй, мужики, как ваша холостяцкая жизнь протекает? — басом закричала толстуха, махая над головой полной рукой.

— Здрасте, Матрена Михайловна! — приветствовал Тимка детсадовскую нянечку. Это ей бабушка препоручила приглядывать за своими «стрижатами».

Украдкой Тимка дернул Костика за майку, говоря глазами: «Пошли представимся».

А нянечка уже опять гремела:

— Во-первых, молодчики, я Максимовна, а не Михайловна, а во-вторых, давайте без церемоний: меня тут на просеке тетей Мотей все величают.

Тимка шел впереди, Костик — за ним. Когда остановились у изгороди, Костик от удивления едва не ахнул. Вблизи тетя Мотя оказалась прямо-таки великаншей. И стояла она, конечно, не на каком-то чурбаке, а как и они с Тимкой на земле.

— Бабушка весточку прислала из Ульяновска? — спросила тетя Мотя.

— Ara, телеграмму, — кивнул Тимка. — Вечером принесли.

— Особых происшествий нет?.. Так. А как по части провианта? Обеспечены? — продолжала дотошная нянечка, взявшись руками за бока. На ее цветущем, лоснившемся от загара лице красовались по обеим сторонам вздернутого, задорного носа две родинки — точь-в-точь как кедровые каленые орешки. «Без этих коричневых родинок, — подумал застенчивый Костик, все время жавшийся к Тимке, — тетя Мотя, пожалуй, не была бы такой симпатичной».

— Соберешься за продуктами в следующий раз, дай мне знать, Тимофей. Не ленись. Совместно обмозгуем, что покупать, — сказала тетя Мотя, получив от Тимки подробный отчет о его поездке на рынок. — Не возражаешь? Тогда по рукам!

— По рукам, Матрена… простите, тетя Мотя, — выпалил Тимка, вконец замученный расспросами детсадовской нянечки. Он, бедный, даже вспотел от волнения.

А тетя Мотя вдруг спрятала за спину руку. Всего на какой-то миг. И тотчас на ладони у нее появились две карамельки в ядовито-фуксиновых обертках.

— Бери, бери, это тебе, — сказала она Костику. — Ну, подойти ближе, Константин. Не бойся… я не кусачая!

Костик весь заалел до самой маковки. Взял карамельки и еле слышно прошептал заплетавшимся языком спасибо.

— А ежели, мужики, проистечет неотложная надобность, радируйте! Или голос подавайте, или палкой по забору… Без церемоний! — И тетя Мотя снова помахала рукой. — Будьте! А мне пора за дело приниматься. Дровишек надо пойти наколоть. Скоро птенцам обед готовить.

Тимофей и Костик вернулись к себе на веранду.

И хотя они и не обмолвились ни единым словом, оба думали об одном и том же: стрясись с ними беда или произойди какая-то заминка в жизни до возвращения бабушки, тетя Мотя всегда придет на помощь.

— На, Тимка, — Костик разжал потную руку. Карамельки приклеились к его ладошке. — Одну тебе, одну мне.

Посасывая кислую стеклянную карамельку, Тимка как-то загадочно посмотрел на брата. А через минуту, подумал о чем-то, взял со стола будильник и перевел блестящую стрелку звонка на цифру «пять».

— Ты зачем? — спросил Костик.

— Теперь буду вставать рано — в пять ноль-ноль.

— А зачем? Зачем так рано?

— Ну, просто так… — Тимка пожал плечами. — Соловьиное пенье, например, буду слушать. А то соловьи скоро перестанут петь. И вообще… летом пять часов — это разве рано?

— Смекител! — обрадовался Костик своей догадливости. — Будешь на турнике упражняться? Ara?

Но вдруг он закусил губу.

— Знаешь, Тимк, я бы тоже не прочь., только я… ох, уж я и здоровый по утрам спать! — добавил он с огорчением

Зверюга

В середине дня Костик побежал на улицу. Они с Тимкой ждали от мамы письма. И Костику очень хотелось самому получить дорогое письмецо из рук почтальона. Почту в поселке разносила легкая на ногу девушка с толстой косой. Она почему-то стеснялась ходить с большой черной сумкой, перекинутой через плечо. Всю свою ношу — газеты, журналы и письма — девушка носила в ученическом клеенчатом портфеле. Наверно, она с этим портфелем еще зимой бегала в школу.

Костик долго смотрел в дальний конец холмистой улицы. Но белая косынка и кумачовое платьице все не появлялись и не появлялись между железными опорами высоковольтной электропередачи, похожими на гигантские циркули, воткнутые в землю. Белесо-серенькие невесомые облачка, наплывавшие из-за Волги на тишайшее небо необыкновенной, сочной синевы, казалось, вот-вот зацепятся за блестящие коричневые изоляторы, висевшие в недосягаемой вышине.

Через дорогу, чуть наискосок участка, сидел на скамеечке у калитки старик с пегой венчиком бородой. Сидел, положив на колени скучающие руки — морщинистые, мосластые, будто вырубленные топором из дубового сучковатого полена.

Это был Иван Иваныч, бывалый волгарь. Последние годы Иван Иванович работал капитаном на пригородном пассажирском пароходике «Джамбул». Когда же молчаливый грустный старик ушел на пенсию, его почему-то все стали звать Джамбулом. И он на это не обижался.

Жил Иван Иваныч круглый год на даче с безногим сыном Павликом, подорвавшимся на немецкой мине в последний год войны. Сын был тоже бородатый, изрядно полысевший, но для старика отца он оставался все тем же Павликом, который в сорок третьем году, перед отъездом на фронт, еще ни разу не держал в руках бритвы.

На заднем дворике, за садом, у Джамбула на привязи паслись коза Зойка и козел Буран. Бурана, страшно злющего козла с огромными перекрученными рогами, боялись дети не только этой улицы, недавно названной проспектом Космонавтов, но и всех окрестных. Стоило Бурану оборвать веревку и сбежать со двора, как все ребята, галдя и визжа, разбегались кто куда.

Про Джамбула, его сына Павлика и страшного Бурана Костику с Тимкой рассказала бабушка по дороге на пристань.

Тимка нес небольшой фибровый чемоданчик, Костик — бумажный промасленный кулек с гостинцами, а бабушка, вся в черном, степенно шествовала между внуками. На пристань они отправились под вечер, когда на улице, чуть ли не у каждой калитки, кто-нибудь да сидел. И бабушка то и дело кланялась — направо и налево. Ее тут знали и стар и мал.