Запах страха. Коллекция ужаса - Джонс Стивен - Страница 97

Он вышел в снег и уже через несколько минут оставил позади Винсетт. Опустив голову, он брел, преодолевая порывы ветра. Не сдерживаемый ни домами, ни дюнами, ветер швырял в него кусочки ракушек и песок, они впивались в его щеки, как кончики ногтей, и отваливались. Подняв глаза, он сначала увидел пляж в пятнах снега и водорослей, а потом океан, мечущийся между берегом и песчаной косой ярдах в ста от него.

Прошел час. Может быть, больше. Тропа, с трудом различимая в лучшие времена Винсетта, скрылась под землей полностью. Селкерк шел сквозь заросли берегового вереска и песчаного репейника и уже исколол все лодыжки. Дошло до того, что в одном теплом носке он почувствовал кровь. Но он не стал снимать носок, просто выдернул самые большие колючки и продолжил путь. Далеко в море яркое желтое солнце сверкнуло в глубине закрывших небо облаков и исчезло также быстро, как появилось. Португальские моряки называют это «улыбка дьявола». Тогда Селкерку не приходило в голову задуматься о том, почему дьяволу приписывают свет, а не тьму или, скажем, шторм. Обогнув дюну, он увидел маяк.

Три года назад он прочитал отчет Службы маяков, и не один раз. В этом документе говорилось о сгнивших балках, трещинах и сколах на кирпичах, из которых была выстроена конической формы башня, и об эрозии вокруг фундамента. Насколько мог судить Селкерк, отчет можно было назвать сдержанным, поскольку теперь, когда он увидел маяк, ему показалось, что сооружение готово в любую минуту рассыпаться и истечь кровью в воду, бурлящую в скалах внизу.

Глядя на черные волны, накатывающие на песок, чтобы встретиться с ним, Селкерк почувствовал на языке привкус морской соли и вдруг поймал себя на том, что молится об Амалии, которая, как говорили, однажды зимней ночью, через шесть лет после отъезда Селкерка, ушла в дюны и пропала. Ее отец написал его отцу, что у нее не было ни одного друга, что она ненавидела его, ненавидела Винсетт и что сейчас, где бы она ни была, ей, должно быть, намного лучше, чем дома. В конце он добавил: «Вот на что я надеюсь: что она жива и прячется в таком месте, куда я никогда не попаду».

В другую ночь — не в ту, которую они провели здесь, — где-то ближе к городу, но в таком же пустынном месте на него и Амалию напала стая чаек, которые обрушились на них с лунного неба сотнями. Амалия стала швырять в них камнями и хохотать, когда они с криками принялись кружиться над ними. В конце концов она попала одной птице в голову и убила ее. Потом наклонилась над ней и подозвала Селкерка. Он думал, что она будет плакать или жалеть чайку, но вместо этого Амалия окунула палец в ее кровь и начертила полосу на его лице. Не на своем.

Глядя себе под ноги, Селкерк наблюдал, как вода снова подступает к носкам ботинок. Сколько времени потратил он впустую во время работы в доках, представляя, надеясь, что Амалия, покинувшая Винсетт ради него, прячется за каким-нибудь штабелем ящиков или на соседней улице?

Теперь же, не чувствуя ничего, кроме злости, Селкерк пробирался по камням к подножию башни. Неожиданно большая пенистая волна окатила его до пояса. Брюки прилипли к ногам, и налетевший порыв ветра тут же их заморозил.

Вблизи башня производила еще более тягостное впечатление. Большинство кирпичей побелели и раскрошились. Как прокаженная, она была покрыта белесыми пятнами соли, которую заносил сюда ветер. Главное здание все еще стояло более-менее ровно, но даже снизу Селкерк мог рассмотреть трещины на стеклах и грязь, пленкой покрывавшую окна фонарной комнаты, вокруг которой ветер гонял серый зимний воздух.

Домик смотрителя прижимался к левой стороне башни и выглядел, если такое вообще возможно, еще более ветхим. Все основание его деревянных стен было покрыто плесенью, похожей на водоросли. Хотя, возможно, это и были водоросли. О том, чтобы Служба занялась спасением такого,не могло быть и речи. Маяк мыса Роби необходимо было снести или просто оставить морю.

Селкерк с силой постучал в тяжелую деревянную дверь башни. Ответом ему был сильнейший порыв ветра, едва не сбивший его с ног. Заскрежетав зубами, он постучал еще громче. У него за спиной забулькала вода, так иногда булькает спермацетовое масло, и, хотя это было решительно невозможно, Селкерк готов был поклясться, что почувствовал его запах, едва заметное, но тошнотворное зловоние, которое, если верить заверениям его дяди, было всего лишь плодом его воображения, потому что особенность спермацетового масла, делающая его таким ценным, в том и заключалась, что оно не имело какого-либо ощутимого запаха. Но каждый день той гнетущей осени ноздри Селкерка улавливали его. Кровь, китовый мозг, сушеная рыба. Он заколотил в дверь изо всех сил.

Прежде чем дверь отворилась, он услышал движение за ней, шаги, спускающиеся по лестнице. Однако он не переставал стучать, пока дубовая дверь не распахнулась, но не исторгнув свет из маяка, а, наоборот, втянув в себя свет воздуха.

То, что это она, Селкерк понял сразу, хотя никогда прежде ее не видел. Черные волосы смотрительницы ниспадали на плечи и спину длинными спутанными прядями, как ветви винограда, в точности как описывала Амалия. Вообще-то он ожидал увидеть седое как лунь существо с растрепанной ветром гривой, согбенное старостью и неизбывным горем. Но, если рассказ Амалии соответствовал действительности, в том году, когда Селкерк приезжал к дяде, этой женщине исполнилось около двадцати и, следовательно, ей было около восемнадцати, когда она овдовела. Она посмотрела на него чистыми голубыми глазами, которые, казалось, горели в темноте, как последние клочки синевы в сгущающихся тучах.

— Миссис Маршант, — сказал он, — я Роберт Селкерк из Службы маяков. Позволите войти?

Какой-то миг ему казалось, что она захлопнет дверь у него перед носом. Но вместо этого она приподняла руки, как будто собиралась взлететь. На ней были длинная юбка и бледно-желтая кофта, тесно облегающая мощные квадратные плечи.

— Селкерк, — промолвила она. — Из Винсетта?

Пораженный Селкерк начал поднимать руку, потом покачал головой.

— Из Службы маяков. Но да, я прихожусь родственником Селкеркам из Винсетта.

— Что ж, — сказала она. Ее легкий португальский выговор пробудил в нем воспоминания о «Пике китобоя», о его посетителях, о дыме и запахе, стоявшем там. — Тогда милости прошу.

— Возможно, через пару минут ваше отношение ко мне изменится, миссис Маршант. Боюсь, я сюда приехал, чтобы…

Но она отошла от двери, стала подниматься по лестнице и, не оборачиваясь, поманила его за собой. Он услышал, что она произнесла:

— Вы, наверное, замерзли. У меня чай готов.

Он сделал шаг вперед и остановился в двери, прислушиваясь к свисту ветра за стенами, чувствуя, как со всех сторон на него обрушились сквозняки. Если бы не крыша, это место вряд ли уже можно было назвать помещением и уж тем более путеводной звездой или убежищем. Он пошел вслед за женщиной по винтовой лестнице. Внутри стены маяка тоже были покрыты плесенью, а наверху раздавалось хлопанье, словно в башне жило множество птиц. Не доходя четырех ступенек до платформы фонарной комнаты, на самом краю пятна желтого света, лившегося оттуда, Селкерк остановился. Взгляд его устремился вниз, чуть правее его ног.

У стены, скрестив в лодыжках торчащие из-под одежды фарфоровые ножки, сидела кукла-монашка. Под капюшоном черной рясы из-под длинных ресниц смотрели неожиданно голубые глаза. На коленях куклы лежало серебряное распятие, и миниатюрные четки свисали на лестничную ступеньку, поблескивая в мерцающем свете, как ракушки под водой. Они и были сделаны из кусочков ракушек.

Опустившись взглядом ниже, Селкерк заметил других кукол, которых каким-то образом пропустил. Они сидели через ступеньку у обеих стен. Эти, насколько он мог судить, в основном были сделаны из ракушек. Две стояли, а третья сидела, сложив подсобой ноги и прижавшись ухом к камню, как будто вслушиваясь. Наверху лестницы еще одна монашка держалась искривленными руками, сделанными из ракушек, за гнилую деревянную балясину перил. Она была не только голубоглазой, но еще и улыбалась, как маленькая девочка. Пораженный этим зрелищем, Селкерк кое-как поднялся по оставшимся ступенькам до фонарной комнаты и там остановился как вкопанный.