Базалетский бой - Антоновская Анна Арнольдовна - Страница 56

«Да, шакал, тебя слишком хорошо выучил Георгий», – насмешливо подумал Шадиман.

Поднялся новый спор: где собираться для распределения дружинников. Каждый хотел иметь стоянку вблизи своего замка, являющуюся отчасти и защитой.

– Я другое предлагаю, – Шадиман скрыл в бороде ироническую улыбку. – Попросим католикоса, пусть разрешит в Мцхета, – от Тбилиси близко, от многих замков недалеко, а главное: Саакадзе никогда не нападает на владение католикоса.

– Лучшего и придумать нельзя, – согласился Липарит и царственно повернулся к Мирвану. – А Мухран-батони как советует?

– Пока ничего не могу сказать. Не один я владею Самухрано. Надо посоветоваться с братьями, племянниками.

– А может, с Саакадзе? – к неудовольствию Шадимана учтиво спросил Андукапар.

– С Моурави непременно, – так же учтиво ответил Мирван, – он опытный полководец, а стоянка нескольких тысяч дружинников – дело серьезное. И если что-либо на пользу Картли, всё забывает Моурави, даже вражду с заклятыми врагами. Уже не раз доказал свое благородство.

Не многих князей охватило смущение, большинство негодующе заспорило: о-о, нет, они ничего не забывают! Разве можно вычеркнуть из памяти, как плебей над ними главенствовал? Как все из страха перед «барсом», уподобляясь ученым зайцам, подымались, когда он входил?

– Удачное сравнение! – спокойно похвалил Фирана улыбающийся Мирван.

Сам не зная почему, Шадиман облегченно вздохнул, когда гостеприимец объявил, что царь Симон Второй жалует князей совместной едой…

Странное разочарование, почти обида теснила грудь Шадимана. «Не насмешка ли это судьбы? Может, на дверях моего чертога следует начертать желтыми буквами: „Здесь покоится князь Шадиман Бараташвили, раб княжеского сословия, любивший перемалывать на ветряной мельнице зерна пустых надежд“?»

Припомнился Шадиману рассказ какого-то путешественника-генуэзца о том, как цезарь, кажется, Юлиан, вздумал воскресить язычество и устроил праздник весталок, праздник женственности и целомудрия. Разодетые, с венками из живых цветов, разнузданные девушки из семей отверженных, погасив под звуки лир священный огонь, неистовствовали: обнажившись, исполняли чувственные танцы, пели и прославлением распутства осквернили храм. И цезарь понял: как нельзя заставить реку потечь вспять, так нельзя вернуть канувшее в вечность. Праздник радости и красоты обернулся непристойной оргией!

Нет, не такой съезд нужен ему! А какой?..

Наконец настал день выборов князей в советники Высшего совета царства. Тут поднялась такая буря, что Шадиману померещилось, будто оранжевые птицы сорвались со свода и шумно захлопали крыльями. Он даже обрадовался: пожалуй, чем-то старым повеяло…

После дня споров, накричавшись до хрипоты, выбрали в постоянные советники Цицишвили, Шадимана, Джавахишвили, Липарита, Андукапара и Зураба, а остальных князей – в советники не постоянные, в три месяца раз должны они съезжаться в Метехи для обсуждения принимаемых определений, а также для выслушивания предложений.

На трон взошел Симон. Он милостиво соизволил дать князьям согласие собраться вновь в «зале оранжевых птиц» ровно через три месяца, чтобы выслушать советников, получивших важные поручения.

Снова празднество в честь благополучного окончания съезда. Поют. Сияют. Пьют. Танцуют. Славословят. Ненавидят. Большой пир. Звучат пандури. Вереница слуг в нарядах любимых расцветок царя Симона вносит на подносах целиком зажаренных оленей, на их развесистых рогах горят сотни свечей. Тут Фиран Амилахвари счел удобным случай пригласить всех к себе в замок Схвилос-цихе на большую охоту.

Веселая охота! Привалы на живописных опушках! Скачка! Все, все приедут! Еще бы! Ведь благодаря Саакадзе немало времени протомились женихами в своих собственных замках!

И совсем нежданно царь Симон заявил, что и он посетит Фирана. То ли из приличия, то ли выпитое вино подсказало, но князья бурно принялись благодарить милостивого царя за оказанную им честь совместно поохотиться. И громче других – Фиран.

Внезапно Фиран насупился: он часто без нужды сдвигал брови в одну черную линию, ибо любил подражать Андукапару.

– А ты, Зураб, почему безмолвствуешь? Или не достоин я? При всех объясни, чем мною недоволен? Или я плохо просил? Но сам царь меня пожаловал.

– Я? Я недоволен? Приеду один из первых! А если свершится… – Зураб выразительно взглянул на Шадимана, – приеду не один.

Шадиман, втайне негодуя на Гульшари, задержавшую владетелей на целую неделю, открыто поддержал ее в тщеславном желании блеснуть перед княжеством широтой души и приказал гостеприимцу всюду, куда возможно, направить гзири за птицей, овцами, медом, фруктами, рисом, маслом, сыром и другим необходимым для прокормления княжеских семейств запасом. Приходилось проявлять заботу о тысяче, а может, и более, их ненасытных слуг, о телохранителях, оруженосцах и дружинниках. О, деревням снова предстоит испытание!..

«Как будто все хорошо, – размышлял Шадиман, – столпы царства поддержаны, и еще теплится надежда спасти свод его от разрушения. Золотые трубы Картли могут играть гимн ликования. Но почему, почему прокралась в сердце мое скука?..»

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

– Окажи честь чаше! Она в пределах твоих рук.

– Может, подождем Вардана? – соблюдая вежливость, спросил Арчил-"верный глаз".

– Пока Вардан придет, голод еще раз о себе напомнит, – решительно разломив чурек, Нуца положила ломти на цветную камку. – Мой Вардан любит последним закрывать лавку: уверен – удача благосклонна к тем, кто не спешит. А я так думаю: удача – своенравная госпожа, сколько не зазывай, как двери ни распахивай, если не по дороге – другой стороной пройдет. А если к тебе держит путь, то хоть и на десять замков закрой лавку, она в щель пролезет. Зачем же напрасно перед удачей заискивать? Не умнее ли притвориться, что тебе все равно? Спокойнее, и дома тхемалевый соус не заплесневеет. Скажи, не правду говорю?

– Правду, госпожа. Только трудно… даже богу трудно человека переделать.

– Трудно? – рассердилась Нуца. – А столько андукапаров на земле плодить легко? Мой Вардан настоящий купец, о нем стоит богу беспокоиться! Но если б послушал бог моего совета, не стал бы снисходительно размножать Зурабов!

– Почему? Вот владетель Арагви осчастливил амкаров, купцов обогащает…

– Вардан говорит: «Хитрость вместо креста за пазухой держит». Циалу помнишь?

– Помню…

– Вчера у нее была. Еще красивее стала.

– И так бог не обидел.

– Спокойнее тоже. Раз отомстила, сердце о возмездии больше не молит.

– Совсем в монастырь ушла?

– Почему совсем? Пока некуда, а ко мне еще немного рано. Все же такое сказала: «Моурави не любит монахов. Я против него не пойду. И хотя знаю – никому не нужна, в монастыре не останусь. Может, кто-нибудь прислужницей возьмет…» Только какая она прислужница, если больше на княгиню похожа? Я подарки игуменье повезла, просила беречь Циалу. Скоро как дочь к себе возьму. Еще и замуж выдам.

– Не пойдет замуж. Горе сердце ее доверху переполнило.

– Э-э, Арчил, сердце тоже расчет имеет: день идет, второй идет – потихоньку вытесняет горе, ровно ее сердце стучит. А если дети будут, муж доброту покажет – радость непременно заменит горе, вместе не уживаются… О тебе спрашивала…

– Когда еще увидишь, скажи: и я спрашивал. Пусть хоть десять лет печаль из сердца гонит, все разно ждать буду.

– Горе мне! Совсем забыла, чанахи сгорит!

Арчил посмотрел вслед убежавшей Нуце.

«Хорошо, бог не забывает таких создавать. Если Циала обо мне спрашивает, значит, помнит мои слова. Нуца все заметила. Только теперь не время…»

И Арчил задумался о происходящем в Тбилиси. Сегодня он в третий раз ходил в Метехи, но чубукчи «змеиного» князя со злорадством заявил: «С гостями господин; приходи через пять дней». Арчил огорченно развел руками: пора ему возвращаться домой, но что будешь делать, и, опустив голову, покорно поплелся к воротам. Едва очутившись за стенами Метехи, он чуть не пустился в пляс: как раз теперь, когда князья здесь, необходимо и ему пребывать в Тбилиси. Хотя и на длину копья нельзя подходить к домику смотрителя царских копошен, но родственник Папуна уже дважды тайно виделся с ним и снабжал важными новостями.