Базалетский бой - Антоновская Анна Арнольдовна - Страница 81

– О благочестивый шейх, – сказал юркий купец, молитвенно приложив руки к груди, – благословен аллах, пославший тебя на нашем пути! Не откажи разделить с нами вечернюю еду.

Шейх выдохнул ароматный голубой дым, подумал немного и произнес:

– Мудрость учит: в пути каждый правоверный должен запастись осторожностью. И сам я бодрствую, дабы сохранить свой хрустальный кальян. Но ваша благопристойность внушает доверие, и да будет наша встреча причиной всякого благополучия. Я, поклонник шейха Абу-Саида ибн Абул Хейра, да освятит аллах дух его, принимаю ваше приглашение.

Зажгли запасные светильники. Почетный гость восседал, обложенный расшитыми подушками, а купцы, расположившись вокруг низкого столика, усиленно его угощали.

Когда при помощи мяса козули и фиников был утолен первый голод, купцы нашли своевременным нарушить неприличное молчание и заговорили все сразу.

– По каким делам путешествуешь, благочестивый шейх? – спросил грузный купец, вытирая сальные пальцы о хрустящий лаваш.

– Благородные купцы, неизбежно мне сказать такое слово; мой отец, да живет вечно о нем память, оставил богатство, достаточное для всех моих желаний, и я странствую как жертва пытливости и любви к мудрости, ибо сказано: «Кто путешествует ради науки, тому аллах облегчает дорогу в рай».

– Благочестивый шейх, – восторженно сказал юркий купец, – не встретилось ли на твоем пути то, что достойно восхищения?

– Аллах благословил мой путь, и я видел и слышал многое, что может послужить поучением и усладой для правоверных. Да не будет сказано, что «Тысяча и одна ночь» Шахразады не породила и Тысячу вторую ночь любителя назиданий.

– Во имя Мохаммета, – воскликнули исфаханцы, – услади нашу еду Тысяча второй ночью!

– До меня дошло, – важно проговорил шейх, – что во многих странах блаженствуют купцы, торгующие товаром чужого ума. Они направляют верблюдов и коней в разные стороны мира, не смущаясь дальностью пути, да приснится им облезлый ишак, выспрашивают у легковерных газели, или притчи о храбром шахе, или сказания о недобром хане или веселом диве, записывают их на пергаменте, да окостенеют у них пальцы, и потом без стеснения продают плоды чужого раздумья, выдав их за придуманные ими. В каве-ханэ или чай-ханэ, ловкие дервиши, размножив эти свитки на тысячи тысяч подобных, также продают их, как свои, певцам или сказителям. О, не имеющие совести, они, размахивая палочками, восседают на высоких табуретах и пересказывают слышанное пьющим каве или поедающим люля-кебаб. И выходит по желанию шайтана: прибыль получают все, кроме первого. Неизбежно мне спросить: не из тех ли вы купцов и не чужими ли мыслями набиты ваши тюки?

– О аллах, да прославится мощь его! – вскрикнул грузный купец. – Много лет я торгую, часто обзывали меня обезьяной в тюрбане или обжорливым мулом, но еще никто не осмелился обозвать меня певцом или сказителем. Знай, благочестивый шейх, поклонник Абу-Саида ибн Абул Хейра, да освятит аллах дух его, тюки мои набиты парчой, алтабасом и тончайшей шелковой тканью, вытканной по редким древним рисункам, носить которую достойны только любимые жены шах-ин-шаха.

– Воистину, я даже не слыхал, благородный шейх, о таком краденом товаре, – сказал высокий, как шест, купец, – ибо слоновая кость, по желанию шаха Аббаса укрытая в этих тюках, не нуждается в соседстве пустых помышлений.

– А разве изделия Индостана, золотые и серебряные, нуждаются? – спросил шарообразный купец, удивленно вскинув красные, как бейрутский янтарь, брови.

– Свидетель Габриэл, мой товар не золото и не серебро, – поспешил вмешаться в разговор юркий купец, – но я нигде ке слыхал, чтобы за шафран, ваниль, камфару, кардамон, корицу, индийский тамаринд или имбирь платили бы не золотом.

– Или за время моего пути изменилась сущность торговли, – проскрипел желчный купец, – или никем не сказано, что редкие благовония, прозрачные, как слеза, масла, китайские лекарства в листах, целебные примочки, ароматные мази, крепкие настои разных цветов, драгоценные бальзамы и душистые воды стали дешевле золота!

– Свидетель Хуссейн, ваши товары украсили бы пещеру Али-Бабы, да пребудет с вами благословение всевидящего! Но шестой из вас, обладатель большого тюрбана, неприветливо молчит, словно печаль правоверного не вмещается в двух мирах. А тюки его слишком малы – не предназначены ли они для хранения больших мыслей?

– Не знаю, что навело тебя, о благочестивый шейх, на такое обидное подозрение, да не догонят тебя парши в чужой стране! Ради имамов скажи, зачем мне чужие мысли, когда я и своих не держу? А моя поклажа мала, ибо ценные самоцветные камни: кораллы, желтый янтарь, жемчуг, яшма, алмаз, бирюза и яхонт разных оттенков – не рис, чтобы возить их в тюках.

– Да простят мне благородные купцы, – приятно сказал шейх, приложив руку ко лбу и сердцу, – но послужит вам примером моя осторожность, ибо сказано: «Узнай раньше, кто тебя слушает, иначе дешевле ослиного крика стоит беседа, использованная потом во вред тебе…» И да будет так, как пожелали вы… Пусть усладится ваш слух притчей «Жена аллаха» из Тысячи второй ночи. До меня дошло, что учтивость требует начинать беседу со времен обнаженного Адам-хана. Но пусть будет позволено мне считать это неприличным, ибо все создавший заслуживает первое место. И еще сказано: «Сердце – котел, а язык – ложка; находящееся в котле да попадет и на ложку».

Тут подошел слуга шейха, поставил кальян и едва слышно шепнул ему на ухо по-грузински:

– Будешь клясться, не дергай бороду…

Потягивая чубук, шейх громко по-персидски сказал: – Иншаллах, приклеенное – не упадет! В благовонном дыму кальяна сейчас предстанет перед вами, о купцы.

Поистине велик преславный аллах! Ибо, раньше чем сотворить мир, он сказал себе такое слово: «Не разумнее ли сначала сотворить себе жену?» И, не желая себе зла, – сотворил! О Мохаммет! О Аали! Не было равной ей в прошедших и не будет в будущих веках! Подобны винограднику ее пышные бедра, душистее амбры зеленые волосы, бледнее полной луны – лоб, солнцу равны знойные глаза. Дыханьем ее оплодотворяются даже камни, поступь оставляет следы счастья, и слаще меда пчелиного ее слюна.

Восхитился аллах великим восхищением и удостоил жену свою именем Жизнь и во имя возлюбленной своей сотворил мир.

– Ханум моя прекрасная, – воскликнул изумленный аллах, – да не превратится явь в сон! Возрадовала ты глаза мои и вдохновила мысли. Да будет так! Возьми чашу, наполненную семенами блага для созданных мною. Во имя справедливости смешай семена, и да свершится то, что должно свершиться! Пусть всем достанется поровну и одинаково. Засей землю, и да благословят живущие твое появление! Иди, но, во имя седьмого неба, не оглядывайся, прекрасная ханум моя.

Взяла Жизнь чашу, улыбнулась аллаху и подумала: «Почему – не оглядывайся»? А когда женщина думает, она забывает сущность дела.

– Во имя вселенной! – воскликнула вдруг Жизнь, оглянувшись на всемогущего повелителя. – Да сохранят тебя гром и молния! Что мнешь ты в руках своих? Поистине, о тебе, аллах, как о мужчине, нельзя сказать ничего приятного. Зачем тебе костлявое чудовище? Клянусь рождением звезд, на подобной голове и сорная трава не вырастет. Взгляни в ее пустые глаза, с вожделением, без разбора смотрящие на все – от «луны до рыбы». Не внушают ли тебе, о аллах, ужас ее крючковатые руки, с неприличной жадностью тянущиеся к самому сокровенному? Клянусь солнцем, дыхание ее способно рассеять сильную тучу, и чрево ее бесплодно, как равнина твоего второго неба!

– Поистине, – сказал аллах, любуясь гневом Жизни, – красоту женщины нельзя измерить ее разумом!

Как можно познать сладость расцвета, не изведав горечи распада? И что значит красота бесконечного без уродства конца? Возможно ли беспредельное счастье без предельного страха потерять его? И что стоит созревший плод блага без ножа судьбы, рассекающего его? Да не заржавеют у меня ключи к тайнам! Да случится то, что случится! Я разрешу правоверным иметь четыре жены законных и тысячу тысяч наложниц, ибо сказано: через женщину познаешь ты одновременно дороги добра и зла. Но я – аллах, и мне с избытком достаточно для этого двух жен. И ни одной хасеги – ибо приятнее видеть ссоры в гареме у соседа. О прекрасная ханум моя, все лучшее ушло на твое создание, ибо ты – начало всех желаний, всех надежд. Из чего же мне было создать ту, сущность которой – конец всем желаниям? Но да не скажут: «Аллах-иншаллах несправедлив!» Лишив вторую жену красот рая, я наградил ее ужасами ада. Знай, жестоко осмеянная тобою страшна и беспощадна, ибо имя ее – Смерть!