Город мелодичных колокольчиков - Антоновская Анна Арнольдовна - Страница 116

Не останавливая колоколов, монах-звонарь сумрачно взирал вниз, на взбудораженных картлийцев, двумя потоками огибающих высокую чинару, посаженную им в день венчания Луарсаба Второго и Тэкле Саакадзе. Сейчас все картлийцы, от мала до велика, бросив города и деревни, сбежались сюда, расплескав, как воду из кувшина, смех и растеряв улыбки. От стен Твалади до западных стен обители народ заполнил ущелье желтых камней. Монах-звонарь встал на балку, приник к большому колоколу — «непревзойденному», как будто хотел раствориться в его гудящей меди.

Чинара махала длинными ветвями в знак прощального привета. Толпы густели. Ожидание порождало тревогу, душившую, как арканом, вселявшую уныние, и то обрывался, то вновь слышался взволнованный шепот:

— Говорят, не царица Тэкле и не князь Баака в Кватахевский монастырь сегодня прибыли, а их тени.

— Вай ме! Почему не боится несчастная царица?

— Говорят, нарочно такое сделали: если тени сольются с дымом кадильниц и растают под сводом, они тоже умрут.

— Правда, как человек может жить без тени? Солнце не простит оскорбления.

— Солнце не простит, луна тоже. Духи гор синим светом зальют ночью тропинку, и тогда царица пройдет обратно в монастырь святой Нины.

— Царица пройдет, князь тоже, ибо там они нашли приют.

— Что-о?! А все думали, в Кватахеви князь останется.

— В Кватахеви венчалась, потому, думали, здесь захочет…

— Не договаривай! Чтоб тебе на язык оса села!

— Аминь.

— Вчера крылатого коня в ущелье видели: пролетел, не касаясь камней.

— Це-це-це! Наверно за царицей! Земля сильно дрожала, в Кавтисхеви вся утварь с ниш попадала, звон пошел.

— В Кавтисхеви попадала, в Мцхета тоже.

— Сам католикос пожаловал служить заупокойную литургию. Даже посох черный.

— Посох черный, слезы тоже.

— Прибыли двенадцать епископов, утешители!

— Приехали достойные священники Анчисхати и Сиона.

— Пришли монахи из Мцхета, псалмопевцы!

— Ностевцы на черных скакунах прискакали.

— Ностевцы прискакали; враги тоже… на желтых жабах.

— Правда! Вон сухой Липарит! Тучный Цицишвили! Красноносый Квели Церетели.

— Фиран Амилахвари злорадный и баран Джавахишвили нарядный тоже не забыли.

— Еще бы! Вспомнили Ломта-гору!

— Друзья тоже тут: Ксанские Эристави, все Мухран-батони. Кто изменит им, пусть будет проклят устами бога!

— Амкары со знаменами собрались. Чем не воинство?

— Азнауры целый двор Кватахеви заняли; на черных куладжах черные кинжалы. Шадиману на радость!

— Какой картлиец сейчас не тут?

— Картлиец тут, перс тоже.

— Кто? Кто такой? Почему перс в церкови?!

— Раз друг, почему не должен в церковь приходить?

Отстранив любопытного плечом, Квливидзе шепнул Кериму:

— Отойдем… — и, остановившись у серебряного подсвечника, залитого восковыми слезами, спросил: — Говоришь, шах-собака встревожился?

Фитили потрескивали, дым курился, скользя по потускневшим ликам святых. Райские кущи на иконах пребывали в изменчивой полумгле. Люди не ощущали, казалось, изнурительной духоты, теснились к царским вратам. В узкие просветы под куполом врывались искрящиеся лучи, похожие на мечи архангелов. Выше купола гулял ветер, нагоняя облака, начинавшие курчавиться и темнеть, словно кто-то накидывал на них груды серой овечьей шерсти. В углу храма на полу белела мраморная доска, на ней изображен был голубь, равнодушно попираемый разноцветными цагами. Сейчас голубь, как бы полный удивления, уставился на Керима, который осторожно обошел его и притаился под низко нависшим сводом. Откинув голову к сдвинув брови, Квливидзе старался гордым видом прикрыть печаль.

— На голубых мечетях Исфахана много бирюзы, — Керим приглушил голос, — еще больше у шаха Аббаса коварства. Язык его может источать мед, а рука — яд. Перед коленопреклоненными ханами он безмолвно провел рукой по воздуху замкнутую черту. Ханы поняли: петля! Бисмиллах, это черта между ограниченным и бесконечным? Один миг, незаметный поворот — и судьба безжалостно меняет цвет жизни. О Мохаммет, было зеленое — и вдруг стало коричневое! Казалось оранжевое, — а гибельным налетело серое… Свист в воздухе одной петли подобен свисту тысячи змей-гюрз, завладевших Муганью. Она оборвала светлое, преходящее и открыла темное, вечное…

— Мучился долго?

— Нет, аллах послал праведнику мгновенную смерть.

— Скачет… коршун Арагвский!.. Угнетатель!

— Зураб? Где? Где?

— Вон! Арагви навсегда замутил!

— Арагви замутил, царство тоже.

— О, о… люди!..

Керим прикрыл плащом рукоятку, торчащую из-за широкого пояса. У ног его в мраморной доске отражались горящие свечи, и голубь словно плыл по огненному озеру.

Суровостью Квливидзе стремился скрыть то, что пробудил в нем страшный рассказ Керима. Он глядел на тоскующего персиянина, кому рок уготовал быть свидетелем великих мук царя Картли Луарсаба Второго Багратиони. Мягким движением руки старый азнаур коснулся плеча Керима.

— Теперь тебе, друг, опасно возвращаться в Исфахан. Оставайся здесь. Прошу, у меня поселись.

— Аллах свидетель, осчастливлен я твоим вниманием, господин, да благословит твою доброту святой Хуссейн, но не в Исфахан отныне идет путь моей жизни; и здесь пока не останусь. До меня дошло: Моурави снова меч точит к войне. Поеду к ханум Русудан — или с ними вернусь в Гурджистан, или с ними навсегда там останусь.

— Значит, царицу Тэкле покидаешь?

— Да будет вес ее скорби подобен весу крылышка мотылька! Уходит светлоликая в святое убежище ханум Нино. А мать и отец Эрасти, моего духовного брата, в Носте возвращаются.

— Тише, люди!.. Едут! Старая царица с царевичем Вахтангом!

— С царевичем?! Ва! Откуда взялся, если не с того света?

— Он с того света, старая царица тоже.

— Хочу обрадовать тебя, несравненный Керим: уже Вардан Мудрый водил караван кораблей в Стамбул. Рассказывает, что сам султан Мурад ведет с Георгием Саакадзе разговор о судьбе мира. Богатство его дом перехлестывает. Лесть и поклонение теснятся у его порога. Только не убаюкивает первого «барса» новый прилив славы: в Грузию спешит.

— Велик аллах в своей справедливости! И пророк его Мохаммет повернет судьбу Моурави против несправедливого шаха и ханов, предавшихся крови и сладострастию. Ветер пустынь нанесет горы песка и похоронит под ними силу «льва Ирана».

— Эх, Керим, Керим! Отшумело большое время! И всегда так: налетит буря, люди пугаются — лес гудит, деревья валятся, пожары свирепствуют… А потом? Ни мед — ни перец. Ни пир — ни бой! Тишина, спокойствие. Одно жаль: приходит горению на смену скука. Как след золотых подков крылатых коней, остаются строки в летописях о великих деяниях, а ты в одиночестве зябнешь у потухшего костра.

— Тише! Тише! Едут!

— Горе мне! Как бледна царица Тэкле!

— Как прекрасна она! Как тонка!

— Как светла!

— Почти неживая!

— Может, и правда, тень?

— Она тень, князь Баака тоже.

— Кто? Кто это вместе с Баака ведет ее к воротам?!

— Игуменья монастыря святой Нины.

— Как благочестива игуменья Нино!

— Живет в почете, слава о ней по всей Картли.

— Сама похожа на святую Нину.

— О чем говорить! Счастливая! Не знает земных печалей!

— Отрешена от суеты сует.

— А кто те двое, что едва плетутся за царицей Тэкле?

— Кто? Убитые горем мать и отец Эрасти.

— Тише! Тише! В церкови поют…

На лицах печать сострадания, скорби и волнений. Будет ли конец мукам картлийцев? Стоит как остров среди кровавых волн церковь Грузии. Почернели стены от мусульманских огней, разбиты каменные алтари, а на потускневших иконах вмятины от ударов стамбульского ятагана и исфаханского кинжала. Ручьи слез текут по отрогам и долинам Грузии и впадают здесь в море плача. Многострадальная Грузия! Величие твоего бытия смято воинственным Востоком. Но кто осмелится посягнуть на величие твоего горя?

Вопли княгинь сливаются с хором певчих. В дыме кадильниц трепещут зеленоватые язычки свечей. Громко причитает старая царица Мариам. Рвет на себе седые космы Нари. Криками отчаяния оглашают храм женщины Верхней, Средней и Нижней Картли. Здесь сегодня нет места плакальщикам, искусно представляющим правду лжи, — порыв искреннего стенания потрясает своды.