Город мелодичных колокольчиков - Антоновская Анна Арнольдовна - Страница 69

— Лев не убежит! — повысил голос румелийский судья войска.

А если франки одни возьмут Вену, то мы останемся с обеими руками под камнем[9].

Осман-паша продолжал бесстрастно перебирать четки красного янтаря. Арзан-Махмет вскинул волнистую бороду:

— Могущество османов в захвате земель. Когти у гяурских кошек острее, чем у персидских хищников. Ты, румелийский судья, забыл о битве в Коринфском заливе?[10] Эйвах, память некоторых короче шкуры льва. У персов много земли, надо облегчить им путь в будущее.

— Слова Арзан-Махмета — сыновья мудрости, — поддержал друга Селиман-паша. — В наших руках меч Непобедимого. Кто лучше его способен уязвить персидскую пятку?

— Пророк свидетель, — зло сверкнул глазами Хозрев-паша, — надо думать не об одной войне, а о судьбе Турции. Паши-полководцы поддерживают величие трона султана, да пребудет над ним благословение аллаха. Пока гяуры дерутся с гяурами, они не думают о крестовом походе на Турцию. И нам надо успеть водрузить зеленое знамя на башне Вены.

Режап-паша так вскрикнул, словно уже сам бросался на приступ габсбургской цитадели:

— Машаллах! На Вену! Крестоносцы, да растерзают их дружины, нам не нужны!

— На Исфахан! О Мухаммед! Гяуры боятся правоверных!

— На Вену! Во имя спасения Стамбула!

— Король франков предлагает нам союз, кто неразумный отказывается?!

— Раньше на Исфахан! Там злейший враг!

— На Вену! Полумесяц на Вену! Пока не поздно!

Ибрагим, трехбунчужный паша, начальник янычар, одобривший замысел Моурави ударить на серединную Персию и через Луристан прорваться к Исфахану, стал увещевать расходившихся советников:

— Во имя Мухаммеда! Есть ли глаза, видящие ветер в пустыне? О чем спорите, паши? Или неведомо вам, с каким нетерпением ждет султан, «средоточие вселенной», пятый трон?

— На Исфахан! На Исфахан!

— На Вену!

— Ай-яй, вместо ста криков нужно одно внимание! — вскрикнул Хозрев-паша, сорвав голос, и прохрипел: — Думать о другом троне, кроме пятого, опасно! Но эту ценность «средоточию вселенной» добудут франки в благодарность за совместные битвы с Габсбургом. Зачем вам, три дефтердара, отсыпать из сундуков султана золото на длительную войну, когда один король франков сам вручит повелителю османов богатство на четырех ножках?

— Во имя аллаха! — не унимался анатолийский судья. — А сколько орт янычар и топчу с пушками потребуют против Габсбурга твои франки?

— Больше, чем у пятого трона ножек, — съязвил Селиман.

— О расчетливый Селиман-паша, не больше, чем их требует ненасытный Моурав-бек. Но не затмит шайтан рассудок Саакадзе, сына храбрости, — Хозрев искоса поглядел на золотую решетку, — и если наш всесильный повелитель, султан султанов, раздаватель венцов царям, соизволит, то по его повелению Моурав-бек обнажит раньше свой меч против Габсбурга Фердинанда, а потом против шаха Аббаса.

Осман-паша продолжал бесстрастно перебирать четки красного янтаря. Арзан Махмет приветливо улыбнулся:

— Да не омрачит, везир, твою память хитрый де Сези! Наш славный из славных султан, тень аллаха на земле, уже обещал Моурав-беку отпустить его с войском через двадцать четыре луны. Видит аллах, по шесть лун на одну ножку не так много. Янычары восхитят Стамбул, когда вернутся с пятым троном на высоко поднятых щитах. Не надо мешать Моурав-беку.

— Одно ухо может ошибиться, но что слышат два? Ай-яй, разве нельзя превратить двадцать четыре в сорок восемь?

— О Мухаммед! Высший дал слово.

— Три действия не равны четвертому! Золото плавят, алмаз шлифуют, гранит дробят, а слово-приманку уподобляют слюне.

— О старший везир, если слово высшего — приманка, то и мы, низшие, рискуем получить в награду не новые поместья, а слюну.

— Пат-кют! — развел руками трехбунчужный Халил-паша. — Кто сказал, что слюна выгоднее поместий?

Поднялся шум. Диванбеки единодушно согласились с Халил-пашой, ибо всем обещал или должен пообещать что-либо султан. Хозрев-паша, прикусив тонкую бескровную губу, обвел советников тревожным взором:

— Клянусь Меккой, я говорил о неверных… которых муллы призывают даже убивать, если они становятся поперек дороги. Если к таким относится один, почему возмущаться многим?

Осман-паша продолжал бесстрастно перебирать четки красного янтаря, изредка натирая их кончиком пояса и вдыхая запах.

— Ради праведников, открой свои уста, Осман-паша! — взмолился Селиман-паша, сбитый с толку верховным везиром. — Или треск четок может заменить треск слов?

Взбудораженные паши поддержали Селимана, настаивая, чтобы Осман сказал, что он думает.

— Во имя аллаха, везиры и паши, — Осман надел четки на руку, как браслет, — я думаю так, как желает султан, «прибежище справедливости»…

«Аллем эдер каллем эдер!» — мысленно воскликнул Хозрев, придав лицу выражение полнейшего дружелюбия.

— Если у меня два уха, почему слышу одно уклончивое? Диванбеки лишены мыслей, как свет дня лучей звезд? Кто же предугадает решение султана, угодное аллаху? Или, ай-яй, Осман-паше выгодно узреть крестоносцев в Стамбупе? Каждый из них равен двум шайтанам. Да не допустит Диван позора вторжения неверных в убежище Ислама!

— О Осман-паша! — вскрикнул Режап-паша. — Ты отторгнул нас от сада размышления и погрузил в океан изумления.

Румелийский судья войск насторожился и полуприкрыл глаза, чтобы не выдать волнения.

— Мухаммед сказал: «Аллаху в совершенстве ведомо все тайное». Верховный везир, приобщи нас к откровениям неба. Что донесли тебе лазутчики?

— Если один лазутчик лгун, — это испытание, если многие доносят истину — это бедствие. За императором Габсбургом подымается Рим, так донесли лазутчики, ибо папа римский любит один сон и хочет претворить его в явь на много дней. Ай-яй, он хочет отбить гроб их аллаха, принимая за гроб весь Иерусалим. А стадо нечестивцев, греки, разве смирились с потерей Константинополя? Если вам неизвестно многое, должно быть ясно одно: богач Афендули встречается открыто и тайно с Моурав-беком! Фанариот верит, что слова, сказанные под сенью богов Олимпа, становятся непроницаемыми, как мрамор. Кто знает, о чем шепчутся богач и Непобедимый? Разве они оба не гяуры? Не знают ли они о крестоносцах больше, чем диванбеки?

Осман-паша снял с руки четки и стал бесстрастно перебирать красный янтарь. Селиман-паша обвел взглядом диванбеков, явно поддавшихся на доводы верховного везира. Щуря заплывшие глаза, Селиман-паша рассмеялся:

— Пророк свидетель, о крестоносцах пока еще никто не знает, а я знаю тайну мраморных слов. Владеющий мечом и владеющий ценностями шепчутся о свадьбе. Сын Моурав-бека и племянница Афендули уже готовят свадебный подарок султану, «средоточию побед». И кого, как не меня, князь Заза уже пригласил на пир!

Трехбунчужный Ибрагим-паша, улыбнувшись своим мыслям, заметил:

— О, как криклива ханым брата Афендули. Моих жен она тоже пригласила на пир и так расхвалила поместье, которое дарит ага Эракле своей племяннице, что у моей ханым Халиме появилось новое желание.

Хозрев-паша болезненно поморщился. Разговор перешел на веселую дорогу, надо было его вернуть на дорогу войны. Поднявшись, он грозно вскинул руку, напомнив статую карающим перстом:

— Во имя аллаха! Не надо двух решений там, где есть одно! Помните, о диванбеки, когда Вена и Рим поднесут огонь к враждебному греческому факелу, запылает не только Стамбул, но и облака над ним. Беспечность диванбеков, предупрежденных мною об опасностях, возмутит султана, «раздателя венцов царям». Не надо двух кипарисов, нужен один платан, и пусть на его ветвях сидит ангел жизни Накир. Разве от крыльев его не всесилен султан, «тень аллаха на земле»? Но видит Абубекр, если вы забыли, что ангел смерти Мукир всегда сидит на кипарисе, то крестоносцы повесят вас всех на его ветвях! Тогда что, аман?

Капитан моря Гасан-паша, не раздумывая, поддержал верховного везира. Он верил в Накира и Мукира. Нет! Кипарис ему не нужен. Корабли готовы идти к огням Запада. Трехбунчужные паши подтвердили готовность войск, ходящих по земле, следовать с кораблями. Никто не захотел украшать собой дворцовый кипарис. Один Осман-паша бесстрастно перебирал четки красного янтаря.

[9]

Выражение, соответствующее русскому: «остаться у разбитого корыта».

[10]

Речь идет о морской битве турок с испанцами и итальянцами при Лепанто в 1571 году. Эскадра Хуана Австрийского разбила турецкий флот, считавшийся до этого сражения непобедимым. Сервантес, участник этого сражения, впоследствии отметил в «Дон-Кихоте», что в тот день «разрушено было ложное убеждение всего мира и всех народов в непобедимости турок на море… осрамлена была оттоманская спесь и гордыня».