Город мелодичных колокольчиков - Антоновская Анна Арнольдовна - Страница 78

Вошла старая прислужница, подбросила в камин сухие ветки и накинула шаль на плечи Русудан:

— Простудишься, госпожа. Еще солнце ничем не радует. Гонец от Магданы прибыл.

— Ко мне?

— Да, госпожа. Неделю гостила княжна, вчера уехала, а сегодня уже гонца шлет.

Русудан, сменив шаль на строгую мандили, вышла в комнату, где ждал ее старый грек.

— Высокочтимая госпожа, княжна Магдана, князья Ило и Заза ждут позволения приехать в твой дом.

— Почему спрашивают? Разве много раз не приезжали внезапно?

— Много раз, госпожа, в гости приезжали, а сегодня по важному делу.

— Передай, что сегодня воскресенье, пусть прибудут к полуденной трапезе. Скоро к обедне пойдут. А почему княгиня Елена не с ними?

— Так надо, госпожа.

Отпустив гонца, Русудан направилась в свои покои. Там крупными шагами Автандил пересекал цветочную комнату. «Совсем как отец!» — подумала Русудан, нежно поцеловав сына.

Долго слушала она взволнованную речь Автандила о страстной любви, о его желании скорей назвать Арсану своей женой, о счастье, которое принесет ему любимая, наконец мягко произнесла:

— Мой Автандил, мой любимый сын! Я ли не хочу твоего счастья? Но… скажи мне, что сильнее любви?

— Долг перед родиной, моя лучшая из матерей. Разве моя любовь помешает служению неповторимой Картли? Разве моему отцу мешает чувство к тебе, а не наоборот? Или Дато…

— Сын мой, кроме долга перед родиной, есть еще долг…

— Какой, моя мама?

— Не нарушать слова. Витязь, не сдерживающий слова, не витязь. Ты знаешь это.

— О моя лучшая из матерей! Когда и в чем я нарушил данное слово?

— Сейчас помышляешь нарушить.

— Мама!..

— Или ты в самом деле забыл слова, обращенные к имеретинской царевне Хварамзе? Не ты ли сказал: «Вернемся, я преклоню колено перед царем и буду умолять осчастливить меня, отдав мне в жены царевну». Я передала твои слова царице Тамаре и ее дочери, царевне Хварамзе… Какой речью я смою с себя позор?

Автандил словно окаменел. В пылу любви он совсем позабыл о царевне. «О пресвятая дева!» Плечи его опустились как бы под непосильной тяжестью. Морщась, как от раны, он поднял голову:

— Я без Арсаны жить не могу! Пусть царевна вернет слово. Придумай что-либо. Пойми меня, моя прекрасная мать!

— Жалею и люблю моего мальчика, поэтому продлеваю разговор. Если человека охватывает настоящая любовь, он может жертвовать всем, даже матерью, даже…

— О нет! нет! Что говоришь, моя…

— Даже отцом… друзьями, всем, что с детства было дороже жизни. Если по-настоящему любишь, должен пожертвовать! Оставайся с Арсаной здесь. В Картли ты не вернешься. Ни я, ни отец этого не допустим. Не допустят такое и все «барсы», ибо защищать мое имя их обязанность. Я для них мать!.. Нет, мой мальчик, я не осужу тебя, настоящая любовь сильнее всего остального. Без нее нет чудес, и потому чудесна она. И если ты в числе избранных ею ощутил ее неотразимые чары, нами всеми должен пожертвовать. А я… я благословлю тебя!..

— Да защитит меня анчисхатская пресвятая дева! О, что ты сказала, моя благородная мама? Как могла обо мне подумать так плохо? Я скорее сердце вырву из своей груди, чем ради любви пожертвую не только тобою и моим великим отцом, но даже верным Эрасти… О моя мама, зачем я ее встретил!..

Автандил припал к мутаке.

Прошел час, другой. Русудан тихо вышла, прикрыла дверь. Накинув строгую мандили, она пошла, сопровождаемая одним Отаром, в церковь — принести благодарность за то, что божья мать не допустила Автандила полюбить недостойную.

Автандил с трудом приподнял голову, на его груди поникла измятая красная роза. Он сжал лепестки, жадно вдохнул их аромат и швырнул в тлеющий камин.

Сколько времени прошло с часа расцвета его счастья до измятой розы любви? День? Два? А может, год он не выходил из покоев матери. Страшился семьи, страшился самого себя. Где-то тихо звенели струны чонгури. «Магдана оплакивает свою любовь… — догадался Автандил. — Я тоже всю жизнь буду оплакивать».

Бесшумно открылась дверь.

— Сын мой, прибыла Арсана. Настойчиво тебя зовет. Пойди, скажи ей слова утешения.

— О моя мама! Я… я не в силах! Помоги мне.

Молча посмотрела Русудан на сына:

— Хорошо, мой мальчик. Я помогу тебе узнать, так ли сильно любит тебя девушка чужой страны.

Теряя терпение, Арсана металась по «комнате приветствий». Она два дня напрасно прождала Автандила и, полная гнева и беспокойства, направила свои носилки к Мозаичному дворцу. Она тоже слышала звуки чонгури: «Почему Магдана так часто гостит здесь? Вот уехала в воскресенье и не вернулась…»

Вздрогнув, Арсана резко обернулась: на шелохнувшейся занавеске странно качалась бархатистая бабочка. Переступив порог, неподвижно стоял осунувшийся Автандил, бледный, потрясенный, на груди дрожала желтая роза.

Желтая роза! Роза разлуки!

Арсана поняла все. Ярость бросила ее вперед. Что-то блеснуло в полутьме. Пламя? Глаза?

Автандил отшатнулся. Перед ним изогнулась фурия с заостренным носом, с вытянутым подбородком. Она оскалила рот, а в уголках непристойно пенилась слюна. Игра ли это воображения или явь? Полная ненависти, она извергала проклятия, способные ужаснуть душу.

Автандил стоял неподвижно и мучительно думал; «Почему я видел в ней красоту? Хварамзе, царевна Имерети, неизмеримо прекраснее ее. Как можно так терять гордость? Разве пришла бы Хварамзе первая? Странно, в голове словно прибой шумит… Надо задушевно сказать… Но что это? Где ее рука, словно выточенная из слоновой кости? Откуда появилась эта цепкая лапа?»

Он почувствовал отвращение и подался к дверям. Шум усиливался, будто вихрь распахнул окно, и хлынули непокорные волны, сметая диваны, арабские столики, ковры. Очнулся! Из перевернутого кувшинчика струйкой сбегала вода.

Вне себя от ярости, Арсана, схватив кувшинчик, швырнула его в светильник. Осколки осыпали Автандила. Теперь он не мог уже скрыть презрение, искривившее его губы. Но Арсана ничего не замечала! Неистовствуя, она извивалась, взвизгивала, пытаясь дотянуться до горла Автандила.

Потрясенный гибелью своей возвышенной мечты, он, не помня себя, кинулся из комнаты. Он бежал, сам не зная куда… То ли по лестнице в сад, то ли мимо арки на парадный двор. Кажется, карабкался на стену, ломал ветви, оставляя на них клочки парчовой одежды.

Впоследствии, сколько ни старался воскресить прекрасный образ Арсаны, перед ним всегда возникала разъяренная волчица с оскаленной пастью…

Очнувшись вновь в покоях матери, Автандил упал перед нею на колени и зарыл лицо в шуршащий шелк.

— О моя мама! Лучшая из матерей! — мог только выговорить взволнованный Автандил.

Русудан нежно гладила шелковистые волосы сына:

— Не печалься, дитя. Настоящая любовь никогда не кончается, а принесенную ветром — ветром и унесет.

— Месть! Месть! — неистовствовала Арсана, подгоняя прислужников, почти бегом несших ее носилки.

На площадке у фонтана Ахмеда III ветер кренил верхушки кипарисов и платанов. И Арсане мерещилось, что, слетев с деревьев, как желтая птица, он подхватил носилки и устремил их ко дворцу Фатимы. Но она продолжала бранить испуганных прислужников за медлительность и завидовала молнии, мгновенной вспышкой пронзающей безмерное море.

Она страстно хотела стать этой смертоносной молнией, чтобы ослепительным мечом поразить неверное сердце. И в мыслях о мести не заметила, как очутилась перед Фатимой. Всплеснув руками, от чего зазвенели браслеты-змеи, разразилась криками:

— Месть! Месть! Придумай, повелительница моя, месть самую страшную! Кровавую! Огонь! Пепел!

Судорога пробежала по лицу Арсаны, к затаенной радости Фатимы. Усадив желанную гостью на мягкие подушки, Фатима внимательно выслушала Арсану, в злобе ломавшую пальцы.

— Чудовища! Палачи! Как посмели опозорить неповторимую красоту? — возмутилась Фатима, теребя золотую кисть подушки. — Как посмели унизить благородство проклятой желтой розой?! Месть! Месть! О шайтан, подскажи достойную злодеев месть! — И вдруг вкрадчивым голосом: — Только знай, Арсана, кто горит желанием отомстить, тот должен обладать терпением. Аллах видит, надо обдумать. Тут не один он виноват. До меня дошло, что твой дядя многому причина, он настроил Моурав-бека против тебя, он предостерег… Что смотришь так на меня?