Том 7. Война и мир - Толстой Лев Николаевич - Страница 103

103

42

Граф Орлов-Денисов с казаками (самый незначительный отряд из всех других)… — Под командованием генерал-адъютанта В. В. Орлова-Денисова (1775–1844) в Тарутинском сражении было десять казачьих полков с ротою Донской конной артиллерии и четыре конных полка с полуротой конной артиллерии.

43

…колонн этих не было видно. — Войска под началом Орлова-Денисова по диспозиции были на самом правом фланге. Левее их должен был еще до рассвета расположиться второй корпус под командой генерала К. Ф. Багговута. Однако он прибыл в назначенное место только около семи часов утра (см.: М. Богданович. История Отечественной войны 1812 года…, т. II, с. 477–478).

44

Взято было тут же тысяча пятьсот человек пленных… — Это общее число пленных французов, взятых в Тарутинском сражении.

45

…которыми командовал Бенигсен… — Беннигсен командовал всем правым флангом русских войск.

46

Толь, который в этом сражении играл роль Вейротера в Аустерлицком… — то есть руководил движением колонн.

47

Он не двигался. — Действительно, войска левого фланга, где находился Кутузов, приблизившись к реке Чернишне за Тарутином, получили приказание остановиться. «Напрасно, — пишет историк, — Милорадович и Ермолов умоляли фельдмаршала о позволении атаковать неприятеля. Кутузов решительно отказал в сей просьбе» (М. Богданович. История Отечественной войны 1812 года…, т. II, с. 482). М. Богданович предполагает, что относительная неудача наступления на правом фланге заставила Кутузова «избегать решительных действий» (там же, с. 483).

48

…Кутузов получил алмазный знак, Бенигсен тоже алмазы… — Кутузову была пожалована золотая шпага с алмазами и лавровым венком, Беннигсен был награжден алмазными знаками ордена св. Андрея.

49

…подойти к Кутузову… — то есть к русской армии, стоявшей у Тарутина.

50

…где сорок веков смотрели на его величие… — Из фразы Наполеона, обращенной к французским солдатам накануне сражения в Египте, между селением Эмбабе и пирамидами, 20 июля 1798 г.: «Солдаты! Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид!»

51

Деятельность его в Москве так же изумительна и гениальна, как и везде. — Эта ироническая характеристика Наполеона направлена также против концепции М. Богдановича, книгу которого Толстой широко использовал как один из исторических источников. Богданович, не сомневавшийся в прозорливости Наполеона, писал: «Напрасно упрекают Наполеона в бездействии, в продолжение пребывания его в Москве. Время, проведенное им там, было эпохою величайшей его деятельности…» (М. Богданович. История Отечественной войны 1812 года…, т. II, с. 364).

52

…потом делает гениальный план будущей кампании… — Речь идет о распоряжениях Наполеона, касающихся сохранения коммуникаций и боеспособности его Большой армии, обеспечения ее тылов от действий русских партизан и русских армий (см. об этом же в следующей, X гл.)

53

…ограбленного и оборванного капитана Яковлева… подробно излагает ему всю свою политику и свое великодушие и, написав письмо к императору Александру… — Толстой мог узнать об этом эпизоде из книги М. Богдановича «История Отечественной войны 1812 года…» (т. II, с. 320–325), а также из «Полярной звезды на 1856 год», в которой Герцен опубликовал первые главы «Былого и дум», где описана аудиенция, данная Наполеоном капитану И. А. Яковлеву (1767–1846) — отцу Герцена. Герцен там писал: «После обыкновенных фраз, отрывистых слов и лаконических отметок, которым лет тридцать пять приписывали глубокий смысл, пока не догадались, что смысл их очень часто был пошл, Наполеон разбранил Растопчина за пожар, говорил, что это вандализм, уверял, как всегда, в своей непреодолимой любви к миру, толковал, что его война в Англии, а не в России, хвастался тем, что поставил караул к Воспитательному дому и к Успенскому собору, жаловался на Александра, говорил, что он дурно окружен, что мирные расположения его не известны императору.

Отец мой заметил, что предложить мир скорее дело победителя.

— Я сделал, что мог, я посылал к Кутузову, он не вступает ни в какие переговоры и не доводит до сведения государя моих предложений. Хотят войны, не моя вина — будет им война.

После всей этой комедии отец мой попросил у него пропуск для выезда из Москвы.

— Я пропусков не велел никому давать. Зачем вы едете? Чего вы боитесь? Я велел открыть рынки.

Император французов в это время, кажется, забыл, что, сверх открытых рынков, не мешает иметь покрытый дом и что жизнь на Тверской площади средь неприятельских солдат не из самых приятных.

Отец мой заметил это ему; Наполеон подумал и вдруг спросил:

— Возьметесь ли вы доставить императору письмо от меня? На этом условии я велю вам дать пропуск со всеми вашими.

— Я принял бы предложение в. в., — заметил ему мой отец, — но мне трудно ручаться.

— Даете ли вы честное слово, что употребите все средства лично доставить письмо?

— Je m'engage sur mon honneur, Sire <Ручаюсь честью, государь>.

— Этого довольно. Я пришлю за вами. Имеете вы в чем-нибудь нужду?

— В крыше для моего семейства, пока я здесь, больше ни в чём.

— Герцог Тревизский сделает, что может.

Мортье, действительно, дал комнату в генерал-губернаторском доме и велел нас снабдить съестными припасами; его метрдотель прислал даже вина. Так прошло несколько дней, после которых, в четыре часа утра, Мортье прислал за моим отцом адъютанта и отправил его в Кремль.

Пожар достиг в эти дни страшных размеров; накалившийся воздух, непрозрачный от дыма, становился невыносим от жара. Наполеон был одет и ходил по комнате озабоченный, сердитый, он начинал чувствовать, что опаленные лавры его скоро замерзнут и что тут не отделаешься такою шуткою, как в Египте. План воины был нелеп, это знали все, кроме Наполеона: Ней и Нарбон, Бертье и простые офицеры; на все возражения он отвечал кабалистическим словом: «Москва»; в Москве догадался и он.

Когда мой отец взошел, Наполеон взял запечатанное письмо, лежавшее на столе, подал ему и сказал, откланиваясь: «Я полагаюсь на ваше честное слово». На конверте было написано: «A mon frere L'Empereur Alexandre» <«Моему брату императору Александру» > (А. И. Герцен. Собр. соч. в 30-ти томах, т. VIII. М., Изд-во АН СССР, 1956, с. 18–19). В письме Наполеона было тоже немало демагогии: «Прекрасная, великолепная Москва уже не существует! Растопчин сжег ее; 400 человек зажигателей схвачены на месте преступления. Все они показали, что действовали по приказанию губернатора и обер-полицеймейстера. Преступники расстреляны. Кажется, наконец, пожар прекратился… Поступок ужасный и бессознательный! Для того ли зажгли город, чтобы лишить нас способов продовольствия? Но запасы находились в погребах, куда огонь не достиг. Стоило ли для достижения столь маловажной цели истреблять один из прекраснейших городов в свете…» (М. Богданович. История Отечественной войны 1812 года…, т. II, с. 324).

54

Изложив так же подробно свои виды и великодушие перед Тутолминым… — 6 сентября 1812 г. Наполеон принят в Кремле генерал-майора И. В. Тутолмина (1751–1815), директора Московского Воспитательного дома, спасенного от пожара его же заботами. По окончании аудиенции Наполеон сказал: «Напишите вашему государю, что я желаю мира, и отправьте с донесением своего чиновника. Я прикажу провести его чрез форпосты» (из донесения И. В. Тутолмина Александру I от 7 сентября 1812 г. — См.: М. Богданович. История Отечественной войны 1812 года…, т. II, с. 320).