Ходи невредимым! - Антоновская Анна Арнольдовна - Страница 77

Русудан слегка побледнела, хотела подняться, но вдруг сурово нахмурилась и сосредоточенно стала перебирать четки.

Кубарем выкатились мальчики и, не слыша окриков Дареджан, понеслись навстречу всадникам.

Минута… три… пять… четки безжизненно упали на ковер.

Русудан взглянула на шумно вошедших, поднялась и откинула с чуть побледневших щек локоны.

– Дорогая Дареджан, пошли за стариками Даутбека. Не забудь пригласить Миранду с сыновьями.

– Уже послала, госпожа. И виночерпий средний бурдюк поднял. Все «барсы» собрались. Гиви уже из серной бани прибежал…

– О… о!.. Друзья, ради такого случая надо цаги сменить.

– Пора, Георгий, – засмеялся Дато, – наверно, приросли к ногам. Мы с Гиви тоже три дня ноги словно в раскаленном мангале держали. О цаги ли помнить, когда Иесея Ксанского убеждали! Хорошо, Гиви выручил…

Под общий смех Хорешани вдруг сказала:

– Даутбек, будешь возвращаться, зайди к нам, скажи Магдане, пусть сиреневую кабу наденет. Попозже за нею Отара пришлю… Да, Циала… пусть Сопико ей чаще холодную повязку на лоб кладет… Три дня девушка в жару…

Даутбек смутился: – Дато домой идет, может, он…

– Я без помощи невежливых о Дато помню… Тебя прошу…

– Идем, идем, недогадливый буйвол! – засмеялся Дато, обняв Даутбека.

В полдень «барсы» шумно расположились, будто на лугу, вокруг зеленой камки. Было им что рассказать за пенящейся чашей.

Сначала нетерпеливо выслушали о княжеском Совете… Димитрий расщедрился на пожелания позолоченным ишакам. Потом Даутбек высмеивал князей за быструю смену настроений – их испуг, порожденный трусостью, их наглость, воспламененную надеждой.

– А знаешь, дорогой Георгий, в следующий раз лучше меня к Шадиману отправь, со «змеиным» князем никогда не скучно. Хорошо, Гиви вовремя рассердился.

– Еще бы не рассердиться, когда сидишь на арабском табурете, а чувствуешь себя, как на муравьиной куче. Дато уговаривает Иесея Ксанского, а сам платок за платком из куладжи тянет. И понятно для чего: лоб его уподобился берегу после дождя. Он сладким голосом свое, а Иесей – свое: «Не по дороге мне с царем Теймуразом!» Тут я такое бросил: «Если ты, князь, друг Георгия, столько слов для себя требуешь, то с каким запасом надо к Чолокашвили ехать?»

– Здесь Иесей уж не вытерпел, лицом на пол-агаджа длиннее стал, – под общий смех проговорил Дато, – хотел захохотать, но раздумал, да как гаркнет: «Ты что, азнаур, торопишь? Должен я думать или, как испуганный заяц, прыгать на стрелу?..»

– Молодец, владетель Ксани, хорошо усвоил: сколько ни спеши, опоздать всегда успеешь!..

– Э-э!.. Папуна про себя сейчас сказал: чаша неосиленная стоит…

– Уже лежит, – поддерживая веселье «барсов», выкрикнул Папуна и потряс опустевшей чашей над головой.

Но предложение Димитрия пустить большой рог в путь вокруг камки встретило со стороны Хорешани решительное возражение: она тоже хочет повеселить народ. Послав Иорама за свитками, что лежали под ее покрывалом, она сказала:

– Тут Дато о Шадимане вспомнил, как раз о нем хочу позлословить… На мое послание Барата изволил посланием ответить, – Хорешани развернула свиток и, подражая голосу марабдинского владетеля, мягко начала читать:

"Прекрасная Хорешани из Хорешани, сколь радостно было мне в своем уединении, пусть временном, узнать твою руку на вощеной бумаге. С тобою хитрить излишне, скажу прямо: два воскресенья ломал голову, изыскивая способ направить послание в Арша княгине Гульшари, и хочу предложить тебе амкарские условия… Кажется, других ты сейчас не признаешь.

Я согласен оставить на твое благосклонное попечение до конца войны мою Магдану, если и ты согласишься помочь мне успокоить Гульшари… Думаю, поможешь, – поэтому сразу направляю второй свиток с верным мне мсахури, хотя кошки сейчас стали преданнее собак.

Изысканно прошу, устрой для моего гонца пропускной ферман к замку Арша и… конечно, обратно, дабы увериться мне, что недаром я доверился тебе. У меня нет причин сомневаться, что раньше ты одна прочтешь свиток, потом вместе с умным Дато, потом повертит его Великий Моурави, потом «барсы», каждый в отдельности и все вместе… Не забудьте дать понюхать свиток и молодому Джамбазу. К слову скажу: до меня дошло, что этот незаконнорожденный сын старого Джамбаза и арабской кобылы стоил Моурави золотого с каменьями пояса с алмазной пряжкой, подаренного азнауру эмиром, ибо, избалованный победами в Индии, бешеный Джамбаз раньше сбросил эмира с седла, потом на глазах у потрясенной свиты овладел красавицей с бирюзовыми браслетами и серебряными подковами… Как ты сразу догадалась, я говорю не о любимой жене эмира, а о ее лошади… Не ради смеха пишу об этом, ибо смех после подвига Джамбаза прогостил в ваших залах приветствия четыре воскресенья и одну пятницу, а ради уверения в том, что я знаю дела Георгия Саакадзе, даже самые незначительные, в не меньшей мере, чем он знает дела, даже самые крупные, Шадимана Бараташвили. Напрасно, прекрасная Хорешани, укоряешь, – я, по той же причине, по какой Моурави не осаждал Марабду, не повторю промах молодости… Наша вражда с Георгием Саакадзе не личная, ибо нет для меня приятнее собеседника, чем ностевский владетель. Думаю, и он не отказывает себе в удовольствии делиться со мною большими мыслями… Так, в тиши ночей, ведем мы наш вековой спор. Спор беспощадный и непримиримый. Победит или потомственный азнаур Георгий Саакадзе, или потомственный князь Шадиман Бараташвили… Никогда не сомневался, за кем останется победа: ведь орлы летают в поднебесье, а барсам самим богом определено пригибаться к земле…"

– А кто сказал: «князья – орлы»? Они помесь из полутора шакала и полутора лисицы!

– Почему лисицы? Другое придумай, Димитрий. Я вчера папаху из черной лисы амкару заказал…

– Прав Гиви, почему лисиц обижаешь? Может, князья помесь из полутора змеи и полутора осы?

– Не стоит, Даутбек, прибегать к помеси, пусть будут целиком осами, – тоже летают… – расхохотался Саакадзе, подбрасывая огромный турий рог. Он оценил остроумие Шадимана при столь опасной игре и весело спросил:

– А как думаешь, Хорешани, поступить со вторым посланием?

– Раньше прочла сама, потом с Дато, теперь ты, Великий Моурави!..

– О-го-го!.. – от смеха покатывался Папуна. – Этот князь начинает мне нравиться.

– Думаю, дорогая Хорешани, не стоит Великому Моурави еще раз вертеть… бумажный чурчхел.

Новый взрыв смеха «барсов» вызвал полное недоумение Гиви.

– А не повертеть ли все же раньше Георгию? – прищурился Дато.

– Я дело советую: может, после второго свитка сразу за оружие схватимся, времени жалко…

– Черт! Сам полтора часа время за узду держишь!

– Смотри, Гиви, время может тебя вниз головой уронить, – хохотал Дато.

Папуна похлопал по плечу Гиви:

– Цаплю спросили: «Не устала, батоно, полтора дня ногу поднятой держать?..» – «Если и устала, – вздохнула цапля, – все равно должна, на двух ногах земля меня не удержит…»

– А я о чем? Тяжело Гиви двумя ногами думать, потому, по совету Димитрия, полторы ноги у шеи держит…

Шутку Папуна и Дато встретили таким безудержным хохотом, что Хорешани пришлось прикрикнуть.

Один лишь Ростом не смеялся и укоризненно покачивал головой; не смеялись и его сыновья, хотя им было очень смешно.

Не веселился и Бежан. Черное одеяние еще сильнее оттеняло его бледное лицо. Все здесь ему близки и дороги, но какое-то незнакомое доселе чувство одиночества томило его. Воспоминание о его встрече с Циалой вызывало чувство стыда и неловкости. Хотелось в монастырь, к тихому журчанию ручейка, к перешептыванию ветвистых дубов… к ласковому голосу Трифилия, умной беседе за совместной трапезой. Наконец Бежан понял: он скучал по настоятелю.

Матерински нежно поглядывала на «сынов» Русудан: ведь с некоторых пор им так редко удаётся повеселиться.

Поощряемые Русудан, куролесили без отдыха «барсы», но угроза Дареджан, что она велит слугам унести вино, вмиг превратила «барсов» в лебедей… И Хорешани развернула второй свиток.