Токио нас больше не любит - Лорига Рэй - Страница 17

И вот я начинаю успокоительную прогулку по бульвару Хам Нги, пытаясь не подобрать ничего, что не нужно другим, раздумываю о завтрашних заказах, игнорирую торговцев часами, которые являются с рынка и преследуют туристов до самой набережной. Часы в их чемоданчиках показывают все время на свете: среди них не найти пары часов с одинаковой датой на циферблате или таких, которые показывают одно и то же время.

Местная пресса занята происшествием с тремя русскими предпринимателями: они найдены мертвыми в номере одного из ханойских отелей, полагают что это ритуальное самоубийство. Трое мужчин в пиджачных парах, сидящие вокруг стола и держащие друг друга за руки; вены на руках вскрыты. И это не первый случай. Мне кажется, черт знает в каком году подобным образом ушли из жизни сто сорок человек. Все — бизнесмены. Всегда в гостиничных номерах.

Всю ночь надо мной властвует эйфория местного производства, «белые огоньки» из Лаоса и в нагрузку — моментальные вспышки депрессии. Я вижу, что за цирковой палаткой прячутся лилипуты с кинжалами, а потом молодая немка, которую я, кажется, знал в Берлине, спрашивает, что я здесь делаю, а мне совершенно нечего ей ответить, и в итоге мы отправляемся пить текилу на террасу отеля «Рекс», мы танцуем вокруг картонных медведей и мы уже настолько пьяны, что нашим вьетнамским Друзьям, несмотря на их святое терпение, ничего не остается, кроме как выставить нас из отеля пинками, и вот мы уже возле реки, покупаем старый добрый кокаин в дверях плавучей гостиницы, считаем самолеты, которые появляются и исчезают над джунглями, как дрессированные собаки.

Моника, славная немецкая девушка в командировке, показывает мне свои сиськи, это две славные немецкие сиськи, и Моника клянется, что они настоящие, а потом она у меня отсасывает, и я кончаю ей прямо в рот, и она глотает половину, а остальное сплевывает и просит у меня прощения — как будто она в гостях съела не все, что ей положили на тарелку. Потом мы долго целуемся, поскольку я считаю что всегда приятно целовать женщину, которая только что у тебя отсосала, или любую женщину вообще, или любого человека, с которым ты провел достаточно времени.

Моника много рассказывает мне о Берлине, но на самом деле ее рассказы мало что для меня значат. Она говорит, что полиция очистила вокзал возле зоопарка, как чистят пол после убийства на кухне, и что турки набрали силу на старом северном вокзале и смогли оказать там вооруженный отпор новым формированиям старых ультраправых.

Берлин, как и многие другие вещи, — это нечто мне знакомое, но в то же время и нечто мной позабытое.

Кокаиновые подъемы и спады не дают сконцентрироваться, поэтому нам не удается поймать общий ритм, и когда я собираюсь дать ей прикурить, в ее руке уже нет сигареты.

Моника опускает ноги в воду, течение здесь такое сильное, что мне приходится держать девушку, чтобы река не забрала ее целиком; а посреди реки, в дельте, светится огнями башня, и над ней зависли два вертолета с голубыми прожекторами для ночных полетов, и Моника позволяет воде унести один ее ботинок, и река его принимает, и новая порция кокаина на какое-то время помогает нам собраться, но вскоре мы снова ощущаем себя разбитыми и подавленными.

Люди в здешних краях чересчур истово верят в эту реку, в воду всех рек.

И все такое красивое. Мальчики, девочки, лотки с бананами, и чай, и пиво, и бухта Халонг с ее тремя тысячами островов и миллионами гор, погруженных в море, словно хвост плохо спрятавшегося дракона… Все это очень красиво, но зато никому ни на что не нужно.

Я выхожу из отеля всем довольный, почти что бегом, почти что напевая, но очень быстро уличная жара одолевает меня, я начинаю потеть, и задыхаться, и дрожать, и в конце концов падаю в обморок.

Я прихожу в себя в пункте скорой помощи рядом с площадью, мной занимается вьетнамская медсестра, очень похожая на невесту. И не просто на невесту, а на вполне конкретную невесту — на девушку в голубом, которая праздновала свою свадьбу не террасе гостиницы «Хоунг Жам» в Хюэ. Вьетнамские невесты выходят замуж не в белом, а в голубом, или в зеленом, или в желтом, или вообще в чем пожелают. Да и какая разница, если в итоге все кончается, и ты бродишь по улицам, и поднимаешься, и опускаешься, и смотришь на небо — не обрушится ли, а детки сидят за столом послушные, как утки, а дни ожидают своей очереди наброситься на них, словно убийцы из подворотни. Мать в ожидании. Отец в ожидании. Никто не возвращается по дороге, ведущей к реке. Пылающий дворец в Хюэ, сожженный французскими солдатами. Неразорвавшиеся бомбы в гостиных жилых домов, сломанные велосипеды в гаражах и распахнутые рояли в кают-компаниях затонувших кораблей.

И идет дождь, и наступает вечер, и вся печаль мира не в силах ничего изменить.

Я прихожу в себя в пункте «Скорой» рядом с площадью, мной занимается вьетнамская медсестра, очень похожая на невесту. Она сообщает мне по-английски, что я пережил эпилептический припадок. Это слово ничего мне не говорит. Но мне знакомы боль в спине, вспышка черного пламени, а также ощущение, что я проснулся в другом месте, в другой жизни. Возможно, я всегда был эпилептиком. Этого мне не установить. Пункт скорой помощи представляет собой простую брезентовую палатку, и брезент откинут в сторону, так что мне с носилок видны море и горы Халонга. На песке возле моря — окруженная людьми сцена, и на этой сцене поет по-японски совсем маленькая девочка. Платье на ней мокрое, да и все вокруг мокрое. И публика, и песок. Я спрашиваю медсестру, сколько времени я провел без сознания. Она точно сказать не может — наверное, больше десяти минут. Десять минут — это более чем достаточно для того, чтобы на город обрушился смерч и уже успел его покинуть. Ботинок на девочке нет.

— Сейчас праздники.

Сначала я не понимаю, о чем она говорит. После эпилептического припадка приходишь в себя как после авиакатастрофы. Все нормальное тебя удивляет, воспринимается только необычное.

— Это праздники бухты Халонг. Сюда съезжаются все музыканты со всей страны, а еще приезжают японские группы из Окинавы.

Я спрашиваю медсестру, был ли при мне чемоданчик. Она говорит, нет. Она говорит, даже паспорта не было. Потом она говорит, чтобы я отдыхал.

Еще она добавляет, что сегодня воскресенье, хотя об этом я ее не спрашивал.

— По воскресеньям на пляж приходит куча народу но никогда ничего не случается. Я здесь уже три месяца, и вы мой первый пациент. Вы здесь отдыхаете?

— Не знаю. Не думаю. У меня был чемоданчик.

— Нам никто ничего не оставлял. А люди здесь честные, все больше рыбаки. Пираты —они на другой стороне бухты, за горами. Пираты больше не заходят в порт.

Я не понимаю, всерьез ли она это говорит. Спрашиваю ее — отвечает, что да.

Затем я спрашиваю, замужем ли она.

Она снова отвечает, что да.

Вернувшись к себе в гостиницу, я вижу, что чемоданчик стоит возле кровати.

В комнате, разумеется, мороз. Так нелепо в тропиках работают кондиционеры. Пять градусов, даже меньше — так холодно, что форель, положенная на телевизор, могла бы оставаться свежей лет шесть или семь.

Новое сообщение от Крумпера, с тем же текстом:

ВОЗВРАЩАЙСЯ.

И больше ничего.

После припадка в моей голове с наглостью сквоттера обосновался образ женщины в желтом, с чудными косичками, уложенными спиралью. Может бьпъ, город за спиной женщины — это Токио, может быть, это горят огни Синдзюку.

Еще пришло сообщение из компании. Два невьполненных заказа в последние дни. Две несостояшиеся сделки, и никаких объяснений. Объяснения следует представить.

Я отвечаю тотчас же и, конечно, прилагаю медицинский отчет. Немедленного ответа не поступает. Теперь ждать приходится мне.

Синдзюку, центр Токио, освещенные здания и женщина, глядящая в другую сторону, не на меня а куда-то за меня.

Постепенно огни Синдзюку меркнут.

На их место приходят новые образы — это как в старом телевизоре, которому после включения требуется время, чтобы настроить картинку.