Медный всадник - Пушкин Александр Сергеевич - Страница 63

63

На последнем представлении следует остановиться.

Петербург — «Северная Пальмира», великолепный, пышный и вместе бедный город, созданный «волей роковой» и гениальной мыслью одного человека, возникший в сказочно быстрое время «из тьмы лесов, из топи блат», — этот город едва ли не с первых дней его необыкновенной жизни вызывал представление о чем-то сверхъестественном, находящемся на грани между миром реальным и миром фантастическим. Петербург с самого начала вызывал к себе двойственное отношение. Приверженцы царя-реформатора видели в «юном граде» воплощение новой России, преображенной, по выражению Н. М. Языкова, «железной волею Петра», и в этом находили оправдание тем огромным жертвам, которые принес русский народ ради его создания. Сторонники же сохранения московской старины, старообрядцы, крестьяне, согнанные на постройку города и своими костями устилавшие болота, на которых он возводился, видели в новом городе создание дьявола, а в его основателе — воплощение антихриста, врага и губителя человеческого рода. Подобное двойственное отношение к Петру и его творению оставалось жить и позднее, меняя свои формы, но сохраняя свои главные черты.

Отсюда, естественно, происходит тот легендарный, мифологический фон, который окружает и сопровождает всю историю Петербурга, начиная с античного образа орла, взвившегося, по официозной легенде, над головою Петра в тот момент, когда он 16 мая 1703 г. закладывал первый камень будущего города.[520]

Подобные же легенды сопровождают дальнейшую историю Петербурга в XVIII — начале XIX в. Одна из них, наиболее интересная и, возможно, имеющая отношение к созданию «Медного Всадника», приведена П. И. Бартеневым в статье о сооружении памятника Петру Великому, написанной на материале переписки Фальконе с Екатериной II. Издатель «Русского архива» так излагает это предание: «Мысль о „Медном Всаднике“ пришла Пушкину вследствие следующего рассказа, который был ему передан известным графом М. Ю. Виельгорским. В 1812 году, когда опасность вторжения грозила и Петербургу, государь Александр Павлович предполагал увезти статую Петра Великого, и на этот предмет статс-секретарю Молчанову было отпущено несколько тысяч р<ублей>. В приемную к кн. А. Н. Голицыну, масону и духовидцу, повадился ходить какой-то майор Батурин. Он добился свидания с князем (другом царевым) и передал ему, что его, Батурина, преследует один и тот же сон. Он видит себя на Сенатской площади. Лик Петра поворачивается. Всадник съезжает со скалы своей и направляется по петербургским улицам к Каменному острову, где жил тогда Александр Павлович. Батурин, влекомый какою-то чудною силою, несется за ним и слышит топот меди по мостовой. Всадник въезжает на двор Каменно-островского дворца, из которого выходит к нему навстречу задумчивый и озабоченный государь. „Молодой человек, до чего довел ты мою Россию?“, — говорит ему Петр Великий. — „Но покамест я на месте, моему городу нечего опасаться!». Затем всадник поворачивает назад, и снова раздается тяжело-звонкое скаканье. Пораженный рассказом Батурина, князь Голицын, сам сновидец, передает сновиденье государю, и в то время как многие государственные сокровища и учреждения перевозятся во внутрь России, статуя Петра Великого оставлена в покое».[521] Здесь, таким образом, Петр Великий предстает еще раз как бог-покровитель созданного им города, на античный, греко-римский лад.

Легенды о Петербурге, его основателе и его судьбе, связанные отчасти с впечатлениями от наводнения 1824 г., живут многие годы и десятилетия, принимая разные формы.

Из приведенных выше журнальных и иных сообщений о наводнении 7 ноября 1824 г. видно, что бедствие, постигшее город, вызвало сильно преувеличенные рассказы в Москве и по всей стране и тревогу в самом Петербурге при мысли о возможном повторении наводнения, против которого город по существу беззащитен, и «нежелательные» толки о том, правильно ли поступил Петр, создавая на Неве, «под морем», новую столицу, и не следует ли перенести ее обратно в Москву. Для противодействия подобным толкам статьи Булгарина — Берха, Аллера и других включают сведения о наводнениях, случавшихся в Петербурге с его основания (и даже до него — вообще в этой местности с 1691 г.) и все же не мешавших его развитию, о наводнениях, бывающих в других странах Европы, о разрушениях, причиняемых извержениями вулканов и иными стихийными явлениями. Все это делается с целью прекратить толки, показать правоту основателя города и неколебимость его создания.

Смерть Александра I почти ровно через год после наводнения, 19 ноября 1825 г., подала повод к новым сопоставлениям с наводнением 10 сентября 1777 г., случившимся за три месяца до его рождения.

В годы, последовавшие за наводнением, возникло немало произведений, частью безымянных и далеко не полностью дошедших до нас, где событие 1824 г. послужило отправной точкой для «предсказаний» грядущей гибели Петербурга — символа и оплота русского самодержавия. Значительный подбор документальных и «фольклорных» материалов о наводнении дан в статье Г. М. Ленобля «К истории создания „Медного Всадника“».[522] Среди перечисленных здесь произведений можно назвать поэму В. С. Печерина «Торжество смерти», написанную в конце 1833 г., т. е. примерно одновременно с «Петербургской повестью» Пушкина; стихотворение неизвестного автора (которым считался при первой публикации Лермонтов, а позднее — декабрист А. И. Одоевский), дошедшее до нас не полностью, где наводнение, угрожающее царскому дворцу, представлено как возмездие за разгром и казнь декабристов; несохранившиеся стихотворения А. И. Одоевского, известные лишь по неблагожелательному упоминанию другого бывшего декабриста — Д. И. Завалишина; опубликованное Н. П. Огаревым в его известном сборнике «потаенной русской литературы» «Лютня» стихотворение «Подводный город», автор которого неизвестен;[523] в нем говорится о городе, некогда богатом и знатном, но потопленном морскими волнами в наказание за то, что «себе ковал он злато, а железо для других», и теперь виден из воды лишь «шпиль от колокольни», т. е. от Петропавловского собора. Имя же городу

было… да чужое! Позабытое давно! Оттого, что не родное И непамятно оно![524]

К собранным Г. М. Леноблем материалам следует присоединить одно из наиболее замечательных отражений в русской революционно-демократической поэзии образа наводнения, сокрушающего власть самодержцев, воплощенную в двух памятниках — Петра I и Николая I. Это — широко известное стихотворение Н. П. Огарева «Памяти Рылеева», последняя строфа которого читается:

Взойдет гроза на небосклоне, И волны на берег с утра Нахлынут с бешенством погони, И слягут бронзовые кони И Николая и Петра. Но образ смерти благородной Не смоет грозная вода, И будет подвиг твой свободный Святыней в памяти народной На все грядущие года.[525]

Наряду с произведениями, в которых наводнение показывалось как предзнаменование грядущих политических потрясений и падения самодержавия, было немало и таких, где оно воспринималось как доказательство неколебимости города, охраняемого своим гением-покровителем — Медным Всадником, в котором воплотились воля и «дух» Петра Великого; как свидетельство бессилия морской стихии и устойчивости города перед ее натиском (что, однако, не исключало возможности в будущем новых «грозных приступов» «финских волн», колеблющих «гранит подножия Петра»).

вернуться

520

Легенда о том, что когда «16 мая 1703 года Петр сложил крестообразно два дерна и сказал: „здесь быть городу“, над ним в воздухе парил орел», приведена в книге Н. П. Анциферова «Быль и миф Петербурга» (Пг., 1924, с. 28). То же событие в кратком и строго фактическом изложении Пушкина открывает 1703-й год «Истории Петра». Здесь оно изображено без всякого легендарного или мифологического оттенка; но в самой краткости и простоте рассказа ощущаются гениальность основателя города, его непреклонная воля, решимость и проницательный взгляд в будущее, словом — вся справедливость пушкинского поэтического определения «мощный властелин судьбы»: «Посреди самого пылу войны, Петр Великий думал об основании гавани, которая открыла бы ход торговле с северо-западною Европою и сообщение с образованностью. Карл XII был на высоте своей славы; удержать завоеванные места, по мнению всей Европы, казалось невозможно. Но Петр Великий положил исполнить великое намерение и на острове, находящемся близь моря, на Неве, 16 мая заложил крепость С.—Петербург (одной рукою заложив крепость, а другой ее защищая. Голиков)» (Акад., X, 69).

вернуться

521

Русский архив, 1877, кн. II, № 8, с. 424-425. В изложении П. И. Бартенева явно отзываются стихи пушкинской поэмы, приведенные здесь же (стихи 439-455 — «Показалось Ему, что грозного царя…» и т. д.). Этот рассказ, замечает Бартенев, «случилось нам слышать от современников, и в числе их от С. А. Соболевского». Следует отметить, что еще до Бартенева тот же рассказ, по в несколько иной редакции, был опубликован со слов С. А. Соболевского А. П. Милюковым под заглавием «Из записной тетради. Откуда Пушкин взял сюжет „Медного Всадника“» (Сын отечества, 1869, № 29 (воскресный номер)).

вернуться

522

Ленобль Г. М. К истории создания «Медного Всадника». — В кн.: Ленобль Г. М. История и литература. Сб. статей. М., 1960, с. 361-387.

вернуться

523

См.: Лютня. Изд. 3-е. Лейпциг, [б. г.], с. 60-62. Огарев приписывал это стихотворение А. С. Хомякову — вероятно, вследствие его славянофильского и антипетровского направления. Н. П. А.нциферов называет его автором М. А. Дмитриева, не давая объяснений этой атрибуции, впрочем очень мало вероятной, см.: Анциыеров Н. П. Душа Петербурга. Пб., 1922, с. 94.

вернуться

524

Г. М. Ленобль вполне обоснованно замечает по поводу этих и других подобных стихотворений: «Можно почти с полной уверенностью сказать, что Пушкину ни одно из произведений, приведенных нами, известно не было. Но эти произведения выросли на определенной почве; они не были бы возможны, если бы им не предшествовало достаточно интенсивное „устное творчество“, сложившееся в связи с наводнением и последующими политическими событиями (т. е. 14 декабря 1825 г., — Н. И.). Этот <…> „фольклор“ <…> должен был иметь весьма широкое хождение <…> Мы вправе были бы заключить, что Пушкин знал этот „фольклор“, даже если бы об этом не свидетельствовали некоторые детали черновиков „Медного Всадника“» (Ленобль Г. М. К истории создания «Медного Всадника», с. 384-385). Какие «детали черновиков» имеет в виду Г. М. Ленобль — к сожалению, неясно; мы, со своей стороны, не могли бы их указать (анекдоты о В. В. Толстом, о часовом у сада и проч. сюда не относятся). Но несомненно, что на общую концепцию поэмы и в особенности на сцепу столкновения Евгения с памятником (стихи 390-455) образовавшийся вокруг наводнения «фольклор» фантастического содержания оказал существенное влияние.

вернуться

525

Огарев Н. П. Стихотворения и поэмы. Ред. С. А. Рейсера. Л., 1956 (Б-ка поэта. Большая серия), с. 290-291. Стихотворение написано вскоре после открытия конного памятника Николаю I, работы П. К. Клодта, на Исаакиевской площади в Петербурге (1859) и опубликовано впервые как посвящение к изданию «Дум» Рылеева (Лондон, 1860, с. V-VI).