Парфетки и мовешки - Лассунская-Наркович Татьяна - Страница 12

— Я жду, когда горничная меня разденет, — спокойно ответила новенькая.

Ганя даже улыбнулась, услышав ее наивные слова.

— Тебя никто не придет раздевать, напрасно дожидаешься, — покачала она головой.

— Но что же я буду делать? Ведь дома меня раздевала моя няня, — чуть не плача прошептала Грибунова.

— Так у тебя тоже есть няня? — воскликнула Ганя, и новенькая сразу стала ближе ее сердцу. — Ведь и у меня осталась дома старушка няня. Ах, если бы ты знала, какая добрая моя Викентьевна!

Девочки разговорились, и незаметно Ганя помогла соседке раздеться. Они вместе отправились в умывалку и вернулись в дортуар.

— Ты знаешь, я сегодня первый раз в жизни буду спать в кровати без сетки, до сих пор меня дома держали как маленькую, — таинственно сообщила Грибунова.

— Смотри, будь осторожней, — предупредила Савченко, — и мой совет: положила бы ты свою куклу на ночной столик, а то тесно вам вдвоем в одной постели.

— Ах, что ты, как можно! — Грибунова в ужасе замахала на нее руками. — Я не могу заснуть без моей Бланш, — и она крепче прижалась к своей «дочке».

Глава VII

Домовой, домовой! — Бедняжка Бланш. — Жажда мести

Понемногу дортуар погрузился в сон.

Электрическая лампочка под голубым колпачком в виде груши слабо мерцала, едва озаряя своим мертвенным светом ближайшие кровати и оставляя почти во мраке дальние углы.

Дежурная классная дама, совершавшая «ночной обход», заглянула в дортуар, но, услышав мерное дыхание спящих девочек, тихо скользнула в следующую дверь.

Казалось, ничто не нарушало полночной тишины…

И вдруг что-то тяжелое, мягкое грузно ударилось оземь и, будто бы в ответ на этот удар, послышался звон разбитой посуды и громкий, отчаянный крик.

Дортуар мгновенно очнулся от безмятежного сна. Испуганные девочки, не понимая, что происходит, и едва различая в полумраке предметы и лица, с криками метались по комнате.

— О-о-о! — неслось через весь дортуар, и сердца воспитанниц замирали в ужасе.

— Ай-яй-яй!.. — вдруг завыла Исаева. — Медамочки, милые, у меня под кроватью кто-то шевелится! С нами сила крестная, ой, Боже ты мой, там домовой, домовой!.. — и Исаева, как была, в одной сорочке, бросилась к дверям.

— Ай-яй-яй!.. — вторили ей другие девочки, отчаянно цепляясь друг за друга.

Ганя тоже проснулась от поднявшегося шума. Она ничего не могла разобрать в этом хаосе, только с сильно бьющимся сердцем озиралась по сторонам. Первое, что бросилось ей в глаза, — пустая кровать Грибуновой.

«Упала-таки», — подумала Савченко, и как бы в подтверждение ее догадки из-под соседней кровати послышался протяжный вой.

— Зажгите свет! — крикнула Ганя. — И помогите мне поднять Грибунову, она упала с кровати.

Крики сразу затихли. Вспыхнуло электричество, про которое в панике все забыли, и глазам девочек представилась печальная картина: Грибунова лежала на полу, прижимая к груди обезображенную, безголовую куклу. Осколки прелестной головки разлетелись по полу, а длинные волосы, подобно скальпу, валялись тут же. При свете несчастье, постигшее новенькую, казалось еще ужасней, и она безнадежно зарыдала.

— Ушиблась? — заботливо наклонилась к ней Савченко, протягивая девочке стакан воды.

— Бланш, моя любимая Бланш разбилась! — вместо ответа воскликнула Грибунова, указывая на останки бедной куклы.

— Что случилось, отчего вы кричите как сумасшедшие? И почему вы зажгли свет? — взволнованно спрашивала m-lle Малеева, едва успевшая накинуть капот [19] и поспешившая на крики своих питомиц.

— Новенькая свалилась с кровати, m-lle Малеева, — поторопилась доложить Исаева, успевшая прийти в себя после пережитого страха, — а воспитанницы выдумали, что это домовой, и давай кричать! И унять их никак нельзя было, прямо понять не могу, чего они так перепугались!

— Ах, какая же ты лгунья! Слышите, что она говорит? Да как ты смеешь на других жаловаться? Кто первый крикнул, что «домовой» у тебя под кроватью? Кто побежал к дверям, а? Говори? — накинулись на нее возмущенные до глубины души девочки.

— Да что вы, с ума, что ли, посходили? Да разве это я кричала? Что же вы с перепугу Савченко вашей голоса не узнали? — нагло возразила Исаева. — Кто как не я нашлась дортуар осветить и успокоила вас, что это всего лишь новенькая упала…

— Неправда, неправда, ты лгунья, обманщица! Не ты, а Савченко образумила нас, все тебя видели и отлично слышали, что это ты кричала: «Домовой, домовой!..»

— Врете вы все! — неистово крикнула Исаева, чувствуя страшную ненависть к Гане. — Не верьте им, m-lle Малеева, ей-Богу, я правду сказала!

Но Малеева уже не слушала споров. Вместе с Ганей и Липиной она уложила Грибунову в ее постель и, ласково гладя ее по головке, старалась утешить и успокоить испуганную и расстроенную девочку.

Кругом толпились седьмушки; все с состраданием смотрели на новенькую, горько рыдавшую над утратой своей «второй в мире любимицы».

Куда девалась недавняя зависть к счастливой обладательнице красивой игрушки? Она исчезла вместе с разбившейся вдребезги фарфоровой головкой, ее сменило искреннее участие к горю подруги.

— Не плачь, у тебя добрая бабушка, она купит тебе новую куклу, она будет еще лучше, еще красивее, — шептала Липина.

— Но это будет не Бланш, я не буду любить другую, я не хочу, другую, не хочу!.. — и Грибунова отчаянно затрясла головкой.

— Грибунова, милая, да тебе и не надо расставаться с твоей Бланш! Ей можно приделать новую головку, только личико у нее будет новое, а даже волосики можно приклеить те же! — воскликнула Ганя. Ей было до слез жалко новенькую и хотелось хоть чем-нибудь облегчить ее горе.

— Ой, правда! — обрадовалась девочка. — Как я сразу об этом не подумала? — и она улыбнулась сквозь слезы.

С этой улыбкой у притихших девочек камень свалился с души…

— Ну вот и хорошо, и умница, а теперь всем спать пора, а то выспаться не успеете, — ласково говорила Малеева, обращаясь к воспитанницам.

Девочки разбежались по своим кроватям, зябко заворачивались в тонкие байковые одеяла и устало потягивались на жестких постелях. Позднее время и усталость брали свое. Скоро дортуар вновь погрузился в сладкий, беззаботный сон.

Только Исаева ворочалась с боку на бок: ее душила злоба.

«Как, меня, Исаеву, вдруг посмели уличить во лжи перед всем классом!.. И кому она должна быть благодарна за все это?… Да все той же противной «казачке» Савченко… Вечно она у меня на дороге, того гляди, мне еще и в пример будут ставить эту «казачку», которая, Бог весть почему, пришлась по душе всему классу…

Ну, подожди ты у меня, противная девчонка, я тебе отомщу — за все, за все!..» — Исаева чувствовала, как в ней разгорается жажда мести.

Глава VIII

Что ж это ты? — Ни стыда, ни совести. — Затаенная злоба

— Вставай, вставай, вот разоспалась-то! — восклицали воспитанницы, дергая Грибунову за одеяло и стараясь пробудить ее от крепкого сна.

Но новенькая только сердито отбивалась и ворчала что-то по-французски, чего подруги толком не могли разобрать.

— Медамочки, Стружка идет! — крикнул кто-то.

В дортуаре поднялось сильное волнение:

— Душка, завяжи мне бантик.

— Ах, отстань, пожалуйста, видишь, я сама не одета?

— Эгоистка!

— От такой слышу.

— Да не ссорьтесь вы, медам, — останавливали спорящих.

— Медамочки, ради Бога, поднимите книгу, а то я опять урока не буду знать!.. — просил кто-то.

— Поможет тебе, что другая книгу поднимет? Все равно никогда ничего не знаешь.

— Как ты смеешь так говорить! Будто сама первая ученица! Кто вчера единицу получил, а?

— А тебе какое дело? Как ты смеешь меня попрекать!

— А ты меня?

— Да что вы ссоритесь, на тебе книгу, — подавая поднятый учебник, вмешалась третья, — нашли время спорить, — Стружка идет!

19

Капот — широкая распашная одежда.