Во власти женщины - Лу Эрленд - Страница 17

148)

Мы видим двух пожилых людей, которые выходят из поезда метро. Престарелая пара. Они всегда знали друг друга. Обоих одинаково сгорбила старость. Он открывает дверь и проходит первым. Делает шаг, другой. Потом поворачивается направо. Поворачивается всем корпусом. Давно прошли те времена, когда он мог повернуть только шею. Он поворачивается и, бросив взгляд назад, убеждается, что жена следует за ним. Они подходят к лестнице. Она по-прежнему идет на два шага позади него. В руке у мужа маленький пакет.

Я смотрю на Марианну. Она — на меня. Мы смотрим на стариков. Поезд трогается, и никто из нас не в состоянии сказать ни слова.

149)

Марианна просыпается и говорит, что ей немного жалко, что я не негр (в Париже много красивых негров, говорит она). Я говорю, что, к сожалению, ничем не могу ей помочь. Это она прекрасно понимает. Одна из тех вещей, с которыми надо смириться, говорю я. Марианна согласна. Говорит, что не упрекает меня. Нисколько. Но ведь можно немного и помечтать. Да, разумеется, соглашаюсь я.

И предлагаю, чтобы она в темноте представляла себе, будто я негр (ведь, кроме нас, тут никого больше нет). Но Марианне эта мысль не нравится. Она говорит, что это может превратиться в дурную привычку.

150)

Я привязываю картину к своему рюкзаку. И мы идем на поезд. Мы говорим, что нам не важно, куда он нас привезет. Марианна хочет сойти, как только мы почувствуем, что надо сойти именно здесь. На первой попавшейся станции? Она уже не будет первой попавшейся, говорит Марианна, поскольку, когда человек слушается своей интуиции, он делает правильный выбор. Я спрашиваю, чьей интуиции мы должны слушаться, твоей или моей? Как знать, а вдруг мы с тобой почувствуем одинаково, отвечает она. Да, как знать.

Марианна читает. Я распаковываю картину, смотрю на нее и понимаю, что, купив ее, поступил правильно. Она всегда будет моей. Картина начинает нравиться и Марианне. Она говорит, что это хорошая живопись. Она радует глаз.

151)

Я говорю, что наше путешествие начинает внушать мне чувство покоя, приятное, между прочим, чувство. Мы уже не в начале пути, но еще и не в конце. Мы, так сказать, посередине. Как будто в самой гуще леса. Теперь с полным правом можно сказать, что мы в дороге. Марианна говорит, что я слишком озабочен тем, что мы потом скажем другим людям. Мне следует забыть о других. Надо жить, как будто мы вообще никому ничего не должны говорить, считает она. Я не понимаю, почему так надо (но она мне ничего не объясняет). Все равно у меня приятное чувство, и я говорю, что мне всегда больше нравилось, когда я уже чем-то занят, так сказать, нахожусь в середине. Что-то начинать или заканчивать тоже неплохо, говорю я, но я предпочитаю быть посередине. По мнению Марианны, это неудачная установка. Мне следует поостеречься и не отдавать предпочтения середине, а то начало и конец совсем разонравятся, предупреждает она. И мне кажется, что в ее словах есть доля правды. Но мне все-таки трудно отказаться от своего чувства.

Мы умолкаем. Потом она спрашивает, о чем я думаю. Я думаю о том, о чем мы только что говорили. Но ведь нам сейчас хорошо, говорю я, и Марианна тоже так считает. Значит, так оно и есть.

152)

Я засыпаю. Наступает ночь, и почти все пассажиры спят. Но Марианна еще читает. Иногда я просыпаюсь от какого-нибудь шума и вижу, что она все еще сидит с книгой в руках. Я интересуюсь, почему она так медленно читает. Нет, она читает не медленно (в школе она читала быстрей всех). Я говорю: воображаю, как читали остальные.

Я думал, что она читает все время одну и ту же книгу. Марианна смеется, называет меня милым дурачком и говорит, что, конечно, это другая книга. Предыдущую она закончила дня два назад. Но они похожи? — спрашиваю я. Да, они похожи. Я опять засыпаю.

Неожиданно Марианна будит меня и просит надеть рюкзак. Свои чемоданы она уже выставила в проход, а также упаковала мою картину и привязала ее к моему рюкзаку не менее тщательно, чем это сделал бы я сам. Мы выходим, говорит она. Как, здесь? А что это за станция? Этого она не знает. Она почувствовала, что здесь нам обрадуются. Что кто-то нас тут ждет. Мы выходим.

153)

На перроне ни души.

154)

Я злюсь и говорю, что она ошиблась. Никто нас тут не ждал. Мое раздражение усиливается оттого, что поезд уже ушел. Марианна потягивается, вдыхает ночной воздух и говорит, что мы, собственно, сюда и ехали. Это цель нашего путешествия. Она гладит меня по щеке и говорит, что мне надо побриться и что слишком утомительно жить так рационально, как живу я. Она ищет настроение, объявляет Марианна. И нашла его здесь. Что до нее, то ей кажется, будто нас тут кто-то встретил. Она ясно это чувствует, может, и я тоже почувствую, если прислушаюсь к себе? Я вынужден сказать, что ничего не чувствую. Ну что ж, вздыхает она и говорит, что в таком случае мне придется положиться на нее. Я возражаю: она не оставила мне никакого выбора, но Марианна признается, что у нее самой тоже нет выбора (она только подчиняется некоей внутренней силе).

Значит, это не что иное, как твоя интуиция, говорю я. Да, выходит так. Но ведь не ждать же, когда проснется твоя интуиция. Еще неизвестно, есть ли она у тебя вообще.

155)

Марианна предлагает мне поспать, пока она прогуляется вокруг и сориентируется. Я слишком устал, чтобы возражать. Раскладываю на скамье спальный мешок и засыпаю.

156)

Марианна будит меня и рассказывает, что разузнала про дешевую гостиницу, но тут выясняется, что здесь нет автобуса. Зато она принесла нам кое-что поесть. Свежий хлеб, сыр и йогурт. Она спрашивает, не возражаю ли я, если мы пройдем пешком до гостиницы, это недалеко. Я киваю. И тут мы в первый раз за все путешествие слышим, как поют птицы.

Я иду в привокзальную уборную. Писаю. Потом бреюсь и напеваю «Оккена Бума». Спроси Марианна об этом сейчас, я бы не стал отрицать, что мы попали в очаровательное место.

157)

Мы пускаемся в путь. По очереди несем ее чемоданы. Они гораздо легче, чем я думал. Я спрашиваю, что в них, и Марианна отвечает, что главным образом трусики. И сколько же весит пара трусиков? — спрашиваю я. Марианна не знает. Мы шагаем долго, и я говорю об этом Марианне. Говорю, что, по-моему, мы бредем уже целую вечность. Марианна только кивает. Нам надо радоваться, что сейчас не лето и нет жары, говорит она. Я считаю, что имею право жаловаться, даже если могло бы быть и хуже. Что-то всегда может быть и хуже, говорю я, но не всегда целесообразно думать об этом. И кроме того, я же не сказал, что все паршиво. Подумаешь, позволил себе немного поныть. Марианна принимает мои объяснения. Однако ее не устраивает моя привычка придавать слишком большое значение незначительным мыслям. Это мне, а не ей решать, большое или небольшое значение надо придавать мыслям, ведь речь идет о моих мыслях, говорю я. Некоторое время мы избегаем смотреть друг другу в глаза. Продолжаем идти. И похоже, идти нам еще долго.

158)

Так, пить воду из ручья. Я смотрю на это скептически, но Марианна фыркает и спрашивает, неужели я думаю, что воду можно пить только в Норвегии. Вода всюду вода, заявляет она, и против этого мне нечего возразить. К тому же жажда побеждает мой скептицизм.

Мне досадно, что я, похоже, выгляжу более усталым, чем Марианна. Она только улыбается, прогулка явно доставляет ей удовольствие. Когда окончательно темнеет, мы садимся на траву и отдыхаем, и я с облегчением замечаю, что Марианна тоже немного устала и стала раздражительной. Мы оба скисли. Оно и лучше. Мне не нужно притворяться, будто все в порядке и ее радужного настроения хватает на нас обоих. Мы снова идем, вокруг тьма, никакой гостиницы нет и в помине. Меня гложет сомнение. Нас обоих гложет сомнение, туда ли мы идем, и мы долго спорим. Может, Марианна неправильно поняла, в какую сторону надо идти? Или нас обманули? И то и другое одинаково скверно, нам уже кажется, что по логике вещей тут вообще не может быть никакой гостиницы.