Тигр, олень, женьшень - Янковский Валерий Юрьевич - Страница 54

Потом в чаще они далеко не уходили; вся роль своры сводилась только к тому, чтобы предупредить внезапное нападение. Молодые откровенно топтали нам пятки. Увы, все лучшие псы, которые шли хоть на черта с рогами, или уже сложили свои храбрые головы, или состояли во второй своре — у младшего брата Юрия и его друга Валентина Валькова, промышлявших самостоятельно далеко от нас.

Тигр, несомненно, не раз видел нашу группу, но нападать на четверых не решался, а мы настойчиво шли за ним все дальше и дальше.

После полудня ненадолго выбрались на относительно открытый склон горы, и здесь убежавшие вперед собаки подняли небольшого медведя-муравьятника. Он сопел и ворчал, пробираясь между деревьями и обгорелым валежником, но видно его было плохо, он вскоре скрылся.

Раненый тигр продолжал вести сквозь непролазную чащу, но постепенно забирал все левее, описывая большую дугу. Когда стало темнеть, мы сообразили, что, проделав по горам более двадцати километров, оказались не так далеко от своего лагеря. Посоветовались и решили, что лучше прошагать час-другой в темноте, но ночевать в тепле и завтра со свежими силами продолжить погоню. Потным, голодным и уставшим совсем не улыбалось провести эту ночь у костра при тридцатиградусном морозе и леденящем ветре.

Тихий табор и мирно жующий жвачку бык, лежавший перед палаткой, встретили нас как родной дом. Невозмутимый вид нашего вола успокоил корейцев. Их не покидала мысль, что тигр назло обязательно задавит нашу мирную скотину; мы слышали, как они с остекленевшими глазами шептались об этом; и сейчас Понджуни сразу потащил волу охапку соломы.

Быстро растопили печку, разделись, поужинали, вычистили винтовки и с наслаждением растянулись на мягкой подстилке. Не лег один Чигони. Он надел на воткнутый в земляной пол прутик свечу и расположился у печки чинить изорвавшиеся за день брюки. Мирно потрескивали дрова, по своду палатки бегала тень от его руки, тянувшей иголку с ниткой. Я незаметно уснул.

Проснулся от дикого, нечеловеческого крика, яркого света, дыма и ледяных брызг, летевших непонятно откуда. И первое, что увидел, — звездное небо над головой. Окантованная багровыми тлеющими краями дыра в кровле палатки быстро увеличивалась, впуская жуткий холод, звездное небо росло на глазах…

Бедный Чигони! Он вопил не своим голосом и суматошно разливал вокруг запасы воды с кусками льда, наколотого с вечера для таяния: опустошил все — чайник, кастрюлю, ведро!

Общими усилиями пожар был потушен. Распоротыми по швам мешками заделали зияющую дыру, расшуровали печку, снова сбегали на ключ за льдом, подсушились. Чигони совсем охрип, объяснялся больше жестами, но мы поняли, что произошло. Занимаясь починкой штанов, он, смертельно уставший, уснул. И то ли сбил в солому свечу, то ли она, догорев, свалилась сама, но сухая подстилка вспыхнула, сразу лизнув кровлю палатки. Чигони завопил и пустил в ход весь имевшийся, к счастью, запас воды. В общем дело могло кончиться куда хуже.

Остаток ночи прошел спокойно, но утром оказалось, что повар для похода не годен. Хотя он честно и вовремя накормил людей и собак, но был совсем без голоса и выглядел настолько больным, что решили оставить его сторожить палатку и быка.

Вышли с той же сворой втроем, поднялись на юго-западный склон Татудинзы, где вчера оставили след, начали его распутывать. Сильно помешал табун кабанов, перепахавший накануне огромную площадь. Копанина подмерзла, след тигра почти не отпечатывался, кровь на третьи сутки, как обычно, незаметна. Но мы распутали эту головоломку и около полудня подняли тигра с двадцать восьмой по счету лежки. Он залег на скалистой, заросшей кедрачом возвышенности; при нашем приближении вскочил и прыгнул в заросли.

— Вот он! — успел выдохнуть брат, вскинулся, но выстрелить не успел, и мы как ужаленные помчались сквозь чащу по свежему следу. День стоял ясный, и хотя утром градусник показывал минус 27, всем скоро стало жарко. Но что это? Лес стал редеть, впереди показалось голубое небо. Впервые за два дня тигр вдруг покинул зону сумрачных кедровников и бросился в дубняки южного склона горы.

Выскочили на кромку излома. Внизу открылась длинная, уходящая на юг падь, раскинулось милое сердцу, прозрачное зимой редколесье. Лишь на боковых стрелках кое-где виднелись желтые пятна молодого дуба и орешника. Но эта падь упиралась в главную, а за ней снова синела уходившая в бесконечность хвойная тайга; если зверь утянет туда, погоня станет крайне сложной.

Впервые за два дня можно было видеть на сотни шагов вперед, ничто, казалось, не мешало бежать под уклон, и решение родилось как-то стихийно: я с собаками бегу по следу, Понджуни — за мной, Арсений — параллельно, по гривке, тянувшейся справа. Может быть, перехватит? И, позабыв о всякой опасности, помчались, как за зайцем…

Напуганные за эти дни собаки семенили впереди в двух десятках шагов. Понджуни с тяжелой котомкой отставал. Брата я скоро потерял из виду, хотя знал, что он бежит где-то по хребтику справа. Все внимание было устремлено вперед, вдоль тянувшейся по дну распадка цепочки круглых следов.

Так, почти бегом, мы отмерили более километра, как вдруг собаки сбились в кучу, что-то обнюхивая. Потом разом повернули головы вправо, к хребту, по которому должен бежать Арсений, и я услышал приглушенный гребнем выстрел! За ним второй, третий!

Собаки, взвыв на разные голоса, метнулись вверх по склону; я за ними, почти не отставая. И только сейчас меня потрясла мысль, что, как старший, я не имел права соглашаться на то, чтобы разделиться в такой критический момент. Что там сейчас происходит? Что я увижу? Дурак! Идиот! Убить тебя мало!

Казалось, я вижу, как тигр рвет окровавленное тело брата…

Не помню, как взлетел на гребень, дыхания уже не было, но почти сразу увидел всю группу. В светло-серой куртке и мохнатой шапке Арсений стоял среди деревьев с винтовкой у плеча. А на небольшой полянке, окруженный собаками, растянулся оранжево-полосатый зверь, рядом с которым собаки казались мышами. Вздыбив на загривках шерсть, они лаяли отрывисто и звонко, но приблизиться к поверженному гиганту не решались. Я подбежал, скинул рукавицу, мы обменялись рукопожатием…

Да, у меня были все основания переживать эту финальную встречу. Тигр, конечно, сделал засаду. Вскочив с двадцать девятой лежки, рявкнул и бросился на Арсения. Случилось это в такой чаще, что брат угадывал приближение только по вершинам качавшихся дубков и ждал, чтобы выстрелить в упор. Почему-то в последний момент зверь не решился смять охотника: не добежав несколько шагов, взял круто в сторону, внезапно открывшись на прогалине, где сейчас лежал.

Но вот наконец собрались все вместе; красный счастливый Понджуни, едва отдышавшись, скинул котомку и помчался на табор за санями. Арсений принялся разводить костер, я подтаскивал хворост. Однако по привычке начал присматриваться к собакам — нет ли раненых? И вдруг не обнаружил Ласки.

— Слушай, а Ласки-то не видно. Не задавил ли он ее в последний момент?

Мы растерянно шарили глазами между кустами и деревьями, но видели только троих: черного Ларго, пегого Севера и сероватого, с черными подпалинами молодого сеттера Пегаса. Все лежали кружком на снегу, старательно выгрызая намерзший между пальцами лед. Ласки среди них не было.

Я машинально оглянулся на тушу тигра и расхохотался. Какая сообразительная сучка! Она взобралась на могучую спину десятипудового кота, растянувшись вдоль хребта, положив морду на вытянутые вперед лапы и блаженно щурясь от тепла и сознания победы, так слилась своей рыжей шубкой с тигром, что представляла с ним как бы одно целое. А он лежал свободно, вытянув хвост, и янтарные глаза были все еще полураскрыты.

— Бросай костер, давай сфотографируемся, уж больно он хорош!

Я срезал вешку, пристроил аппарат, установил на автоспуск. Брат присел позади тигра. Ласка спрыгнула на снег, все остальные собаки тоже примостились для позирования. Я нажал на кнопку, и пока рычажок пел свою восьмисекундную песенку, успел приткнуться к группе и взять Ласку за нос. Этот снимок жив и поныне.