Страстная неделя - Арагон Луи - Страница 108

Элуа, опираясь на черпак, и Жан-Батист, не выпуская рукоятки тачки, смотрели, как несётся на них этот ураган, — оба оцепенели от изумления. Всадники, мчавшиеся вдогонку за вороным, запутались в камышах, у одного лошадь по брюхо залезла в воду, все трое что-то кричали торфяникам, но те ничего не могли понять. Они видели, что вороной волочит за собой окровавленного человека, а затем расслышали наконец, что офицер, скакавший впереди двоих всадников, кричит: «Остановите лошадь, черт бы вас драл!» Элуа подумал, что вода сделает это гораздо лучше, чем он, да и вообще нечего ему ввязываться, но так как Жан-Батист, глупый мальчишка, кинулся навстречу лошади, отец, желая защитить его, побежал вслед за ним, размахивая черпаком, чтобы преградить дорогу разгорячившемуся скакуну. Вороной прянул в сторону, испугавшись длинной грозной жерди, и окончательно сбросил на землю потерявшего сознание седока; освободившись от ненавистной ноши, конь сделал огромный скачок, пробежал саженей десять в камышах, шумно расплёскивая воду, и, сразу успокоившись, остановился, повернув к преследователям свою чёрную морду с белой звёздочкой на лбу.

Робер Дьёдонне спешился возле упавшего всадника, просунул руку ему под спину, приподнял этого тяжёлого, окровавленною, испачканного грязью человека; Марк-Антуан, застонав, обратил на него мутные глаза и вдруг завыл от боли диким нечеловеческим голосом. Огромное тело разбившегося атлета повисло на руках Робера Дьёдонне; тот был потрясён, поняв, что сам нечаянно причинил ему страдание, вызвавшее этот истошный попль, и что у раненого, вероятно, пробит череп и сломана нога, ибо кости её торчат углом над отворотом сапога… Дьёдонне осторожно опустил на мокрую траву это жестоко страдавшее тело. Став на одно колено, он провёл рукой по испачканному лбу раненого: глаза Марк-Антуана смотрели теперь пристально и с таким ужасом, как будто видели перед собою смерть. Робер наклонился и сказал вполголоса:

— Не бойтесь ничего… Вы разве не узнаете меня? Я друг Теодора…

Слова эти были совершенно напрасны, ибо страх, застывший в тусклых, лишённых мысли глазах, не был страхом перед врагом, перед солдатом, наклонившимся над поверженным неприятелем, но перед чем-то иным, что раненый видел внутренним взором.

Веки его дрогнули и закрылись. Подошли оба гренадера, оставив своих лошадей около дороги под охраной Жан-Батиста. Один из гренадеров как раз и сделал выстрел, послуживший причиной несчастья. Это был высокий кудрявый юноша с маленькой головой и непропорционально широкой по сравнению с нею.

крепкой, уже мужской шеей. Совсем позабыв, что он говорит с неприятельским офицером, в которого сам же стрелял, он посмотрел на Робера Дьёдонне глазами, полными слез, и, трепеща при мысли, что вся вина падёт на него, спросил:

— Ведь он не умрёт, господин поручик? Правда?

А Робер Дьёдонне, пожав плечами, ответил, не глядя на него:

— Ну как же я могу знать? — И тихонько, с материнской заботливостью постарался уложить поудобнее большое тело раненого, голова которого беспомощно склонилась на плечо, а из груди вырывались протяжные, как жалобная песня, страдальческие стоны.

Нельзя же его было так оставить. Позвав на помощь Элуа Карона, они вчетвером подняли раненого и, поддерживая ему сломанную ногу, понесли было в шалаш, из которого торфяник, чтобы освободить место, наспех вытащил инструменты. В шалаше он по крайней мере будет укрыт от дождя. Но лишь только его подняли на руки, опять раздались душераздирающие крики, казалось, исходившие от всей этой страдающей плоти, из раздроблённых костей-очевидно, сломаны были и нога, и бедро, и ребра, ибо при малейшем толчке раненый выл от боли… Под камышовой кровлей в полумраке было плохо видно, натыкались на какие-то кадки и ящики, которые Элуа не успел вынести: в этом убежище приступы боли у раненого следовали один за другим, непрерывно, и этот человек, потерявший сознание, уже не был Марк-Антуаном д'0биньи, поручиком гренадеров, а просто страдающим, на грани смерти существом, из лёгких у него вырывалось хриплое, прерывистое дыхание; человек этот, лежавший на соломенном тюфяке, несомненно, испытывал адские муки, четверо носильщиков смотрели на него с каким-то почтительным страхом и не решались отойти. Первым вышел из шалаша Элуа, пробормотав, что «но крайности на господина офицера хоть дождь лить не будет». Наконец Робер Дьёдонне поднялся на ноги. Все произошло так быстро, а ему казалось, что это длилось много часов. Он сказал:

— Нельзя же его тут оставить…

А один из гренадеров заметил:

— Если понести его куда-нибудь в другое место, он дорогой умрёт…

Дождь с удвоенной силой поливал берега озера, пастбища, тополя, штабеля торфа. Вороной конь с трудом выбрался из тины, в которой чуть было не увяз, и, показавшись в камышах, победоносно заржал. Волоча за собою упавшее седло, он спокойно подошёл к обочине дороги, словно хотел, пренебрегая ЖанБатистом, рассказать все происшествие своим порабощённым братьям.

А на перекрёстке двух дорог-там. где остановились егеря и гренадеры, — подпоручик егерей, решив, что он обязан занять место командира, выехал вперёд; в отряде же гренадеров выехал вперёд другой всадник вместо поручика д'0биньи (скажем мимоходом, что это был Артур де Г., тот самый, с которым мы встретились в Бовэ…). Они сидели на конях друг против друга.

Им не нужно было вступать в переговоры, заключать какие-либо соглашения-оба отряда вполне естественно пришли к мысли о необходимости своего рода перемирия, и все глядели в одну сторону-в направлении озера, но видели там на краю насыпной дороги только двух лошадей, которых держал под уздцы крестьянский мальчик. Для всадников, застывших под проливным дождём в напряжённом ожидании, время тянулось не менее долго, чем для Робера Дьёдонне, склонившегося над стонавшим МаркАнтуаном.

Робера охватило какое-то оцепенение. Ведь, как раз когда случилось это нежданное происшествие, воображение его было занято ссорой, вспыхнувшей три года назад (почти три года) в комнате за лавкой на Больших бульварах, в которой писал свои картины Жерико, — эта бурная ссора произошла между ним, Робером Дьёдонне, и человеком, простёртым сейчас на земле, потерявшим сознание от боли. Робер Дьёдонне не был суеверен и не любил искать таинственных, сверхъестественных причин для случайных совпадений. Но на этот раз его положительный ум пришёл в смятение, ему казалось, что это он, он сам лежит тут без сознания, это его собственное тело упало с лошади, написанной Жерико. Ах, какое ребячество! Он выпрямился, посмотрел на двух гренадеров и на торфяника, на струи дождя, падавшие за стенами шалаша, на мокрую траву, на штабеля торфа и, хоть не очень был уверен в себе, сказал твёрдо, как и подобает офицеру, который, не имея указаний, должен сам принимать решения в затруднительных обстоятельствах:

— Надо привезти врача…

Потом подумал: «Ему, бедняге, верно, холодно!» — и, сняв с себя кавалерийский плащ, осторожно накинул его на раненого, прикрыв ему ноги… И тотчас испугался, что сукно, может быть, давит на сломанную ногу…

Странное дело-оба гренадера, зеленые юнцы, вдруг стали смотреть на этого офицера конных егерей, перешедшего на службу к Людоеду, как на своего начальника, и его слова были для них приказом. Они отдали честь и пошли к своим лошадям, которых держал Жан-Батист, тогда как лошадь их поручика смирно стояла около шалаша, Элуа привязал её к колу, хотя никто его об этом и не просил. Робер окликнул гренадеров: для него они сейчас тоже не были приверженцами короля, а солдатами, находившимися в его распоряжении. Он попросил передать подпоручику Легэ, что тот должен принять на себя командование отрядом на все время отсутствия его, Робера Дьёдонне, а также сказать офицеру, временно командующему сейчас отрядом гренадеров, что до приезда врача он, Робер Дьёдонне, останется возле поручика д'0биньи. Он попросил также сказать от его имени обоим офицерам, чтобы они, во избежание столкновений и инцидентов, отвели подальше свои отряды. Ни на одно мгновение i, у него не возникало мысли, что в этих двухсторонних приказах есть что-то ненормальное, не думали этого и оба молодых дворянчика. Таким образом на этом перекрёстке дорог, на краю болот долины Соммы, в среду, 22 марта 1815 года, в три часа дня, или в четверть четвёртого, поручик 1-го егерского императорского полка Робер Дьёдонне поставил под единое командование два отряда разъединённой французской армии, которые были посланы на поиски друг друга, хотя оба и получили приказ не вступать в бой, а только обнаружить противника и отступить.