Семь месяцев бесконечности - Боярский Виктор Ильич - Страница 110

110

19 декабря, вторник, сто сорок седьмой день.

Сегодня утром впервые под моим руководством Кейзо принимал снежный душ. Несколько раз до этого он пытался делать это самостоятельно, но поддержки не находил и даже порой встречал холодное непонимание со стороны своих прежних партнеров по палатке. Снежный душ по утрам требовал от исполнителя большой выдержки и силы воли, особенно в холодную и ветреную погоду. Я увлекал своего молодого, но бесспорно талантливого ученика личным примером. Более того, с наступлением лета я стал принимать душ дважды в день — утром и вечером. И вот сегодня, закончив обтирание, я заглянул в палатку. «Мистер Фунатсу? — спросил я, увидев сидящего по-турецки в дальнем углу палатки Кейзо, и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Пожалуйста, на выход, но без вещей!» Кейзо минуту собирался с силами, а затем, как в омут, нырнул в дверь. До меня донеслись его крики, и вскоре появился он сам, мокрый, но довольный. «Ну, как?» — спросил я. «Сейчас превосходно», — уклончиво отвечал ученик, подвигаясь поближе к примусу. Мы отметили начало доброй традиции плотным завтраком.

Сегодня замечательный день: тихая солнечная погода, минус 26 градусов, прекрасное скольжение. Мы шли, кажется, не торопясь, но ходко. Ровная поверхность усыпила бдительность пойнтмена, и несколько раз я ловил себя на том, что, всецело погруженный в мысли о предстоящей встрече в Мирном и возвращении домой, подолгу не смотрел ни на компас, ни на тень. Сейчас и дома уже выпал снег. Наташа и Стас готовятся к Новому году, возможно, уже купили елку, и она стоит на холодной и темной веранде, сохраняя к празднику свой сказочный смолистый аромат… Обернулся и, к своему ужасу, обнаружил, что уже метров сто или даже более иду каким-то совершенно загадочным курсом, чуть ли не под углом 30 градусов к нужному направлению. Поспешно исправил курс, но поздно — собаки непременно повторят этот зигзаг и, наверное, разбудят моих товарищей… Правда, от самого Полюса Джеф постоянно шел на лыжах рядом с нартами, не держась за стойку, и видел все мои маневры. Потом, уже в конце дня, он сказал мне: «Виктор, я могу точно сказать тебе, сколько раз в день ты думал о Наташе, причем не мимолетно, а серьезно. Сегодня по меньшей мере два раза до обеда и три после! Давно мы не ходили таким замысловатым способом, как во время этих твоих раздумий». Вопроса о моем профессиональном несоответствии даже не возникло — всем все было понятно, а размышления о родных и близких признаются уважительной причиной для подобных отклонений от курса, особенно в Антарктиде и особенно в хорошую погоду.

Вчера вечером произошел любопытный случай, послуживший мне основанием для производства профессора Чина Дахо в новый, как мне кажется, весьма почетный чин кэмп менеджера — директора-распорядителя лагеря. Вчера я, как всегда, остановился в 6 часов. Минут через десять подошла упряжка Джефа и Дахо. Поджидая остальных, мы построили еще одну снежную пирамиду. Заметив приближение упряжки Кейзо, профессор неожиданно выскочил ей навстречу и стал показывать, куда ей стать, то же он сделал и с упряжкой подошедшего позже Уилла. В результате все три упряжки разместились примерно в вершинах правильного треугольника: с одной стороны близко друг от друга, а с другой — достаточно далеко, чтобы собаки не вошли в слишком тесный контакт друг с другом. До этого мы размещались в основном в одну линию, так что иногда от первой палатки до последней было не менее 200 метров. Сейчас конфигурация лагеря была всеми признана близкой к идеальной, и, несмотря на то что, заботясь о размещении упряжек, профессор преследовал свои цели (для отбора проб снега ему надо было, чтобы упряжка, вёзшая ящик с образцами, находилась с наветренной стороны), с моей легкой руки он был назначен на эту новую в штатном расписании должность. Вот поэтому сегодня, видя, что профессор как-то равнодушно наблюдает за приближающимися упряжками, не делая никаких попыток выйти им навстречу, я подбежал к нему и вежливо попросил его заняться своим делом, прозрачно намекнув при этом, что не зря же ему со вчерашнего дня увеличили зарплату в экспедиции на целых тридцать долларов. Профессор, оправдываясь тем, что он ничего не знал о повышении, побрел навстречу упряжкам. С этого дня всякий раз прежде, чем ставить или снимать палатку, все должны были обращаться за разрешением к профессору. Эта игра продолжалась около недели, а затем тихо сошла на нет. Наблюдая за профессором в течение всего нашего перехода, я все больше и больше склонялся к мысли, что гляциологическая наука, к которой я никогда не питал особых симпатий из-за ее пристрастия к снегу, льду и холоду, все-таки иногда может быть полезной и простым людям. Каждый день сразу после нашей остановки профессор с лопатой на плече удалялся от лагеря в наветренную сторону метров на двадцать-тридцать и быстро, профессионально рыл в снегу яму глубиной около метра и площадью тоже примерно метр. С самого дна ямы профессор торжествующе извлекал маленький кусочек снега и надежно прятал его в заранее припасенный полиэтиленовый сосуд. Яма пустовала всю ночь, а утром… Утром, примерно без десяти восемь, профессор выбирался из палатки и, озираясь, крался к яме. В течение следующих по меньшей мере 10 минут всякий, кто оказывался в это время рядом с нашим лагерем, мог наблюдать совершенно жуткую картину «Голова профессора Дахо», причем порой, если было особенно ветрено и холодно, профессор не снимал даже маски, и оттого его абсолютно черная голова над плоской белой равниной представляла собой еще более жуткое зрелище.

Сегодня, несмотря на вторник, у нас с Кейзо был рыбный день: сардины и креветки с картошкой. Все оказалось очень неплохо, несмотря на то что мы не удержались и чуть подпортили блюдо кусочком мяса. За день прошли 26 миль. Восток по-прежнему не слышен. Лагерь в координатах: 88,4° ю. ш., 104,4° в. д.

20 декабря, вторник, сто сорок восьмой день.

Результаты моей работы по обучению Кейзо основным правилам и приемам закаливания начали сказываться быстрее, чем мы ожидали. Сегодня утром у Кейзо заболело ухо. Я, чувствуя в глубине души, что в этом есть и моя доля вины, сбегал в палатку доктора Этьенна и взял у него совершенно убойный, по его словам, антибиотик. Кейзо послушно съел пилюлю и перед выходом оделся потеплее. День как две капли воды похож на предыдущий и вновь, как вчера, располагал к размышлениям, но на этот раз я старался петлять не слишком сильно. Сочинил стихотворение ко дню рождения мамы, который будет 23 декабря:

Сплелись в клубок меридианы.Который твой?! Не отгадать…Но чувствую себя опятьС тобою рядом в твой день, мама.Быть рядом. И без лишних словНайти друг в друге пониманье.Прими мое истолкованье:Быть рядом это есть любовь,И ни при чем здесь расстояния.

Теперь весь вопрос в том, как его передать. Востока не слышно, остальные наши корреспонденты плохо понимают по-русски. Одна надежда на то, что завтра или послезавтра Восток все-таки прорежется и я успею передать радиограмму. За день сегодня прошли 25 миль. Пилюли доктора оказались достаточно эффективными, во всяком случае после обеда у Кейзо боль прошла, но, к сожалению, ненадолго. Вечером он опять жаловался на постреливание в ухе. Я рекомендовал своему ученику на всякий случай отказаться на время от снежного душа по утрам и прогулок босиком по снегу по вечерам, к чему я усиленно склонял его еще вчера.

21 декабря, четверг, сто сорок девятый день.

Сегодня вечером прохождение улучшилось, и мы слышали сразу три станции: Восток, Ленинградскую и Беллинсгаузен, — но они нас, увы, нет. Из их переговоров мы узнали, что DC-6 вчера благополучно доставил в Пунта-Аренас всех томившихся в базовом лагере наших друзей. Слава Богу! Теперь Лоран успеет к Рождеству в Париж и мои письма вместе с ним.