Джампер. История Гриффина - Гулд Стивен - Страница 37

Согнувшись, я приземлился на неровный пол Норы и упал на одно колено. Когда попытался поднять левую руку, чтобы пощупать спину, я закричал от боли и снова уронил ее. Я чувствовал, что вся одежда с этой стороны пропитана кровью, но не мог повернуться, чтобы посмотреть на рану.

Мне срочно требовался врач, чтобы не умереть от потери крови, но при этом следовало избегать мест; где я часто появлялся. Поход в лондонскую больницу мог оказаться роковым. Лучше всего было обратиться за помощью в Сан-Диего или в ту клинику в Ла Крусесите, которую я знал. Когда удалось подняться, у меня потемнело в глазах, и комната словно закружилась вокруг меня. Я постарался зафиксировать взгляд на своих рисунках, приколотых к фанере.

Туда.

В Гондарибьи был ранний вечер, но старый квартал хорошо освещался, и когда рухнул на асфальт лицом вниз, я услышал крик женщины и мужской голос, воскликнувший: «Пресвятая Дева Мария!».

Да уж, не говорите.

Очнулся я лежащим на животе, причем голова почти свесилась с подушки. Спина уже не болела так, как раньше, но ее что-то стягивало. Я пошевелился, и чья-то рука надавила мне на плечо. Мужской голос произнес по-испански:

– Не двигайся! Ты меня понимаешь?

Я вернулся в исходное положение.

– Понимаю. Где я?

– В моей клинике. Я доктор Уриарте. Тебя привезла полиция.

Меня привезла полиция?! Я подумал, любопытно, что же было в моих карманах? Только деньги. Английские фунты, несколько франков, пара американских долларов. Может, ластик. Но никакого паспорта – с тех пор, как мой был конфискован иммиграционной службой Великобритании.

– Тридцать девять ран, – провозгласил доктор Уриарте. – В общей сложности.

Тридцать девять швов. Он наверняка ввел мне обезболивающее, но мое воображение тут же разыгралось, вызвав зуд, боль и покалывание одновременно.

Потом доктор помог мне сесть. Я был раздет. Мои рубашка, штаны, белье, обувь, носки – все лежало в углу кровавой кучей, даже на обуви была кровь. К моей левой руке была подсоединена капельница, по трубке в меня капала какая-то прозрачная жидкость. Комната опять закружилась вокруг, и он держал руки на моих плечах, пока я не сказал по-испански: «Хорошо».

Доктор наложил мне еще одну повязку, довольно тугую.

– Вы помните, как на вас напали?

Я отрицательно покачал головой.

– Нет. Это произошло слишком быстро.

Он взял в углу пластиковый пакет и передал мне.

– Вот ваши деньги… Вы американец? – Видимо, он заметил доллары. Произношение у него было весьма специфическое, но английский – на хорошем разговорном уровне.

– Англичанин, – ответил я.

– Ого! Ваш испанский звучит так, словно вы из Мехико.

Я кивнул.

– Да, я там его выучил.

– А я ходил в школу в Техасе, – сказал он. – Медицинскую, «Бейлор скул».

– Понятно. Я жил в Калифорнии. Доктор, я немного замерз.

– Ой, простите! – Он распахнул шкаф и достал больничную рубаху. – Я педиатр. Моя клиника находится рядом с тем местом, где на вас напали, и потом я рядом живу. Мне приходилось зашивать множество ран у местных драчунов. – Он отсоединил капельницу и помог мне надеть рубаху. – В каком отеле вы остановились?

– Ни в каком. Я только приехал.

– Ах, так они и паспорт сперли. Я-то надеялся, он остался в гостинице.

Я покачал головой.

– Ближайшее британское консульство в Бильбао Я думаю, там вам быстро сделают дубликат.

Я кивнул.

– Вам следует двигаться очень осторожно: я сшил вместе три разных слоя мышцы. Никаких упражнений в течение четырех недель, а после следует пройти курс физиотерапии. – Он сжал губы. – Могло быть гораздо хуже. Мне кажется, они целили в почку. Вы могли умереть буквально через несколько минут.

Я вспомнил, как увернулся от того движения. Да, он промахнулся.А если бы нет, какое бы имело значение как быстро я прыгнул?

– Я бы истек кровью?

– О да. Почечная артерия очень большая. Только мгновенная реакция врача в травмпункте спасла бы вас. Атаковавший, должно быть, отчаянный человек.

Я моргнул.

– Почти ничего не чувствую.

– О, еще почувствуете! Вам понадобится много обезболивающего. Выпишу вам рецепт.

– А швы?

– Десять дней. Внутренние рассосутся – пусть они васне волнуют.

– Ладно.

– Если швы покраснеют, опухнут или загноятся – обращайтесь в больницу.

– Хорошо. Сколько я вам должен?

– У вас нет страховки?

– Нет.

Он назвал сумму, которую выплатила бы страховая компания, и я заплатил, добавив еще половину стоимости вамериканских долларах.

– Полиция вас дожидается, хотят поговорить.

– Конечно, – ответил я.

Я попросил разрешения воспользоваться туалетом и из него уже не вышел.

Поначалу я спал хорошо, но постепенно действие лидокаина ослабело, и боль усилилась настолько, что я проснулся, огласив воплями Нору и разбудив эхо в каменных стенах. Процесс надевания рубашки был невыносимо мучителен. Но еще хуже – надевать шорты.

Я прыгнул в аптеку в Л а Крусесите. Наплевать, заметили ли эти уроды мой прыжок – для получения обезболивающего в Мехико рецепт не требовался. Я объяснил свое затруднение фармацевту, причем начал закатывать футболку, чтобы показать повязку, но не смог даже просто поднять левую руку, так было больно.

Фармацевт встревожился и жестом показал, чтобы я опустил майку.

– Тридцать девять швов? – такое количество его потрясло.

– Верно.

Он продал мне бутылочку тайленола с кодеином. Я прыгнул обратно в Нору, даже не дойдя до двери.

Заснуть мне не удалось, но боль утихла, сменившись неприятным покалыванием. Я осторожно оделся и отправился за новыми ботинками, сначала в Сан-Диего, потом в Ренн. Пришлось попросить продавца зашнуровать их на мне. В шесть вечера я осторожно поднялся в вагон поезда «Сауевест Чиф» на «Юнион-стейшн» в Лос-Анджелесе, проводник показал мне мое дорогое эксклюзивное купе, где, приняв обезболивающее, я заснул и спал урывками на правом боку.

Я планировал делать зарисовки на каждой остановке поезда, но лекарства буквально нокаутировали меня. Мне удалось сделать лишь парочку набросков из окна на станциях в Кингмане, Флагстаффе и Винслоу. В Hью-Мехико к ним добавились Альбукерк, Лэми и Рейтон, но затем я принял двойную дозу обезболивающего и проспал весь Колорадо и большую часть Канзаса, проснувшись лишь для того, чтобы зарисовать Лоуренс и Канзас-сити. Еще оставались одна остановка в Миссури, в Ла Плате, и еще одна – на окраине Айовы, когда мы готовились пересекать Иллинойс. Я сдался. Все мое тело невозможно болело, а таблетки еще и вызвали запор.

Последние пять часов в Чикаго были сплошным кошмаром, плаванием в зыбкой дымке, вызванной лекарствами. От меня дурно пахло – я не доверял своей способности обмываться, не замочив повязку, и мытье подмышек оказалось для меня практически недоступным. Когда, шатаясь, я пробирался по узкому коридору в вагон-ресторан, в меня несколько раз врезались другие пассажиры.

Зато я много думал.

Это он им рассказал. Следователь Вихиль сообщил им, что я буду в библиотеке.

Они поджидали. Могли прийти раньше или войти через другой вход, может, даже отключили сигнализацию на запасных выходах.

Но Вихиль им рассказал.

Козел.

Я остановился в гостинице возле станции, заплатив вперед. Объяснил, что подвергся нападению, и потому у меня нет с собой никаких документов. Позднее, посмотрев в зеркало, я понял, что повзрослел и стал выглядеть старше. Может, в отеле подумали, что мне больше восемнадцати, а может, просто пожалели.

Я с благодарностью опустился в ванну, отставив левую руку. Мне удалось избавиться от неприятного запаха и даже немного помыть голову. Кровать оказалась мягче, чем в Норе, но даже несмотря на принятые на ночь лекарства, каждый звук будил меня, провоцируя скачки адреналина. В результате я включил свет, хорошенько оглядел комнату и прыгнул в Нору, где, несмотря на жесткую кровать, проспал шесть часов.