Первый отряд. Истина - Старобинец Анна Альфредовна - Страница 72

— Все участники в сборе, — жизнерадостно сообщает динамик откуда-то снизу, из невидимой оркестровой ямы. — Но одного не хватает. Нади. Давайте поддержим Наденьку а-а-а-а-аплодисментами!

Пустоглазые зрители синхронно, как заведенные зайцы, ударяют в ладоши, издавая трескучую дробь.

— …Где же Надя? Наше время выходит. Посчитаем все хором до трех.

— Раз!

я знаю, я всегда знала, что в этот круг должен кто-то войти

— Два!..

но он не пришел, этот кто-то, и это его отсутствие обозначает конец

— Два с половиной!.. Ну, все. Время вышло. Провозгласим все вместе конец… Три!

до свиданья, друг мой, до свиданья…

Оглушительный звон. Как будто там, наверху, кто-то в сердцах разбил гигантскую лампу. Зрители в амфитеатре вскакивают со своих мест, несколько секунд стоят совсем неподвижно, потом, точно по команде, точно по заказу, принимаются визжать, толкаться, давить друг друга, рыдать… Софит луны гаснет — не разом, а постепенно, медленно затухает, как хрустальная люстра в театре.

Пока не спустился мрак, пока луна продолжает слабо сочиться пепельным светом, я вижу начало конца. Я вижу, как Рыцарь заносит над головой меч, я вижу тень от меча — длинную, тон кую, черную…

милый мой, ты у меня в груди

Но на этот раз я знаю что делать.

Я говорю:

— Я пришла. Теперь все в сборе для примирения.

И шагаю в пустой черный круг. И луна гаснет.

наркоманы, что ли? они хоть живые? девка-то совсем голая! надо ее хоть полотенцем прикрыть… фу, фу, Снежок, фу, мальчик! Отойди от них, а то мало ли… Да не рычи ты!..

…Мы в гроте, глубоко под землей. Мелкие буро-алые камешки, похожие на застывшие сгустки крови, валяются в снежной мм л и. Желтые сталактиты свисают с каменных сводов ледяными сочными гроздьями. Я чувствую: над нами очень много камнем и земли. Над нами священные сейды. Над нами Сейдозеро. Над нами темная бездна стоячей воды, и песок, и рыбы, и водоросли, и утопшие люди и звери…

Три подростка сидят у костра в дальнем конце пещеры, они молчат. Они, не мигая, смотрят в огонь, они закутаны в свое молчание, как в кокон. Между ними, внутри их треугольника, чувствуется такая интимность, такая близость, какой не может быть у людей. По крайней мере, живых…

Четвертая девочка сидит немного отдельно, в паре шагов от них. Она страдает. Она не в силах проникнуть в их кокон.

У противоположной стены стоит рыцарь в доспехах, с мечом в руке. Его голова запрокинута. Он не хочет смотреть на то, что происходит у его ног. Не хочет видеть, что у его ног копошится ребенок с асимметричным, дебильным лицом. Что он неуклюже ковыряется в смерзшихся кубиках льда и мычит. Что его верхняя губа и подбородок липко блестят.

Я лежу на спине на желтоватом крошеве льда, я голая, кто-то прикрыл меня полотенцем. Пахнет взопревшей псиной и падалью, откуда-то сзади. Я сажусь, прижимая к себе полотенце, и оборачиваюсь. Позади меня лежат, положив морды на лапы, два белых волка.

Оба синхронно вздрагивают. Откуда-то снизу, со стороны входа в грот, доносится мерный хруст. Все громче и громче. Как будто кто-то крупный и осторожный поднимается к нам по ледяной лестнице с большой глубины.

Волки морщат носы и глухо, не горлом, а животом, рычат. Кто-то входит. Золотые блики вспыхивают в их пепельных, как луны, волчьих глазах. Шерсть топорщится у них на загривках.

— Мяндаш… — шепчу я. — Не троньте его, это Мяндаш.

Он наклоняет голову, как будто в приветствии, — олень с золотыми рогами.

Он подходит ко мне, и нюхает мои волосы, и подталкивает, сначала бархатным носом, а потом как-то иначе. Не вбок, а внутрь. Точно так же, как когда-то делал Амиго.

Он впускает меня, словно заворачивает в теплую шкуру. Его цвет — это цвет палой золотистой листвы. Его запах — это запах ягод и леса.

— Ты друг? — спрашиваю я беззвучно.

— Я друг.

— Скажи, где мы?

— Мы между жизнью и смертью. В остановившемся времени. В моменте истины.

— Здесь так тихо…

— Это потому, что мир замер. Колесо ненадолго застыло. Но оно скоро включится.

— И что будет?

— Я надеюсь, что будет мир. Но я не принимаю решении. Я могу просто помочь.

…Он подходит к двум белым волкам и склоняет золотые рога, точно в приветствии. Волки скалятся и дружно заходятся хрипом, а он все смотрит и смотрит на них, и в его глазах цвета густой карамели нет ни тревоги, ни страха, его взгляд такой спокойный и мирный, что, когда он отходит от них, они уже не могут рычать, потому что они теперь люди, просто два человека в черной красивой форме…

…Он подходит к тем, кто беззвучно сидит у костра. Он склоняет рога в приветствии, он смотрит на них. Просто смотрит. А они смотрят на девочку, сидящую чуть в стороне. И зовут ее взглядом. Чтобы она стала частью их круга…

…Он пересекает грот. Буро-алые камешки отскакивают от его тихих копыт. Он склоняет рога, и их отсветы падают на сидящего среди льдинок ребенка. Золотые блики, они ложатся на асимметричное лицо так, что оно уже не кажется страшным.

— Ты красивый, — говорит ребенок оленю беззвучно.

— И ты, — отвечает Мяндаш ребенку. — Во что ты играешь?

— Я пытаюсь выложить из льдинок слово, которое понравится папе.

— Давай я посвечу на твои льдинки. Они подтают и сразу раз лепятся. И ты выложишь свое слово.

Олень склоняет рога еще ниже, и смерзшиеся куски льда рассыпаются грудой сияющих кубиков. Ребенок смеется. И выкладывает из них свое слово

Ewigkeit

— Смотри, папа! Смотри, я сложил слово «вечность»!

Рыцарь медленно опускает железную голову. Рыцарь смотрит на слово. Потом на сына — долгожданного, нежданного, странного — в солнечных бликах лицо ребенка почти красиво.

— У тебя хорошо получилось, — говорит рыцарь.

Потом подходит ко мне. Его глаза в прорези шлема — холодные, древние, мертвые, как глаза пустынного ящера. Если в них и тлел огонь мщения, он погас. Я вижу, что он очень устал. Он хочет сидеть и смотреть на слово из льдинок.

Он спрашивает:

— Разве ты — это она?

У меня нет слов, чтобы ему объяснить. Я молча поворачиваюсь к нему спиной. У меня на спине звездное небо.

Я чувствую, как он тихо водит острием своего меча по моей крапленной черными точками коже.

— Она фальшивка, — говорит один из близнецов. — Вы не должны верить ей, рыцарь!

— Замолчи, Эрик, — шепчет второй. — Ты ничего не решаешь.

Рыцарь перестает водить по моей коже мечом. Я чувствую, что он готовится. Я закрываю глаза. Я жду боли — там, в центре меня, там, где сходятся ребра. Я жду, когда ледяное жало вонзится мне в спину, пройдет сквозь меня и выйдет где-то чуть выше пупка.

Но боли нет. Я поворачиваюсь к нему лицом. Он кладет свой меч мне под ноги, на мерзлую землю. Он снимает шлем. Он говорит:

— Примирение.

Потом поворачивается и идет к сыну. Берет его за руку.

— До свидания, — беззвучно говорит ему вслед Мяндаш и склоняет золотые рога в прощальном поклоне.

Я смотрю в удаляющуюся железную спину.

— До свидания…

друг мой

до свиданья

милый мой

ты у меня

еще получишь по заслугам

предназначенное

сбудется

колесо будет вертеться

в этой жизни

победа

любой ценой

а примирение

не для нас

потому что…

…мы подключены к генератору. Мы все работаем от генератора. Я подключена к генератору. Я агент. У меня есть задание. Я не подчиняюсь себе. Я подчиняюсь своему командиру. Я наклоняюсь и беру в руки меч. В моем мозгу ритмично бьются и крошатся рифмы.

кто-нибудь рассказывал тебе это стихотворение недавно?