Лилит - МакДональд Джордж - Страница 62

Дом был пуст, и я выбежал в окружающую его ночь.

Здесь не было Луны! Стоило мне покинуть склеп, как поднялась клубящаяся дымка и скрыла ее. Но откуда-то издалека над вересками появился свет, смешанный с тихой журчащей музыкой; словно бы этот свет стекал, журча, с Луны. Спотыкаясь, я побежал по вересковому полю и вскоре оказался на берегу чудесного озера, окаймленного камышами и тростниками: Луна в разрывах облаков смотрела на долину чудовищ, залитую чистейшими, сверкающими и очень спокойными водами. Но звуки музыки текли дальше, наполняя собой тихий воздух, и звали меня за собой.

Я продолжил свой путь по берегу маленького озерца и забрался на вершину цепи холмов. Что за вид открылся моим глазам! Весь простор, где я израненными больными ногами перебирался туда и обратно через обжигающие каналы и ложбины на пересохшем русле реки, переполнился потоками, Ручейками, лужами – «река, что широка и глубока»! Как играла Луна в этих водах! Как собственным сиянием отвечали воды лунному свету – бесчисленные белые вспышки плясали над подводными камнями! И великая торжественная песня рвалась вверх из самого их сердца, песня узника, только что получившего долгожданную свободу. Я остановился на миг, глядя на все это, и мое сердце тоже возликовало: не вся моя жизнь была напрасной! Я помог этой реке вырваться на свободу! Мои мертвые не потерялись насовсем! Стоит только отправиться вслед, и я найду их! Я буду идти и идти за ними, куда бы они ни ушли! Может быть, мы встретимся только через тысячи лет, но наконец, наконец-то я буду держать их за руки. Отчего же еще так рукоплещет этот поток?

Я поспешил вниз с холма: мое странствие началось! Я не знал, куда направить свои шаги, но я должен идти, я должен идти до тех пор, пока не найду моих оживших мертвых! Поток, быстрый и широкий, бежал у подножия цепи холмов; я вошел в него, он был неглубок, и я перешел его вброд. Следующий я перепрыгнул, третий – переплыл; четвертый снова перешел вброд.

Я остановился, чтобы посмотреть на удивительной красоты вспышки и струи света, послушать множество рассеянных нот чудесной музыки бегущей воды. Повсюду то там, то здесь в воздухе зарождался трепет, чтобы превратиться в приятную гамму звуков, которая тут же присоединялась к общему реву и шуму. Временами мир бегущих вод набрасывался на меня, словно собираясь опрокинуть – не силой бегущего потока и не шумом освобожденной толпы волн, но величием тишины, которая вдруг превращается в звук.

Пока я стоял, тая от удовольствия, кто-то положил мне на плечо руку; я обернулся и увидел человека в расцвете сил, красивого настолько, словно его красота появилась из самого сердца счастливого создателя, юного, как кто-то, кто никогда не сможет состариться. Я вгляделся – это был Адам. Он стоял рядом со мной, большой и величественный, одетый в белые одежды, с лунным светом, запутавшимся в его волосах.

– Отец, – воскликнул я, – где она? Где мертвые? Неужели Великое воскресенье уже наступило и прошло? Меня одолел ужас, я не смог спать без своих мертвых; и я убежал из одинокого пристанища. Куда мне идти, чтобы я смог найти их?

– Ты ошибаешься, сын мой, – ответил он голосом, в каждом дыхании которого было утешение, – ты все еще в палате смерти, все еще лежишь на своей кровати, спишь и видишь сон, и мертвые все так же окружают тебя.

– Увы мне! Но если я только сплю и вижу сон, то как я узнаю, что это так, а не иначе? Сон лучше смотрится, когда знаешь, что, когда он кончится, то проснешься по-настоящему!

– Когда ты мертв достаточно, ненастоящий сон тебе не приснится! Душа, которая не лжет, не может ни создать что-то, чего нет на самом деле, ни позволить, чтобы в том, что она видит, появилась фальшь.

– Но, сэр, – промямлил я, – как я могу отличить ложь от правды, если и то и другое кажется таким настоящим и так похожим друг на друга?

– Неужели ты не понимаешь? – ответил он с улыбкой, которая могла бы рассеять все горести всех его детей, – ты и не сможешь легко отличать настоящее от поддельного до тех пор, пока не станешь достаточно мертвым; и, уж конечно, когда ты достаточно мертв – то есть вполне жив, ложь никогда не окажется поблизости от тебя. В данный момент ты, поверь мне, в своей кровати в доме мертвых.

– Я изо всех сил стараюсь поверить тебе, отец. Конечно, я поверю тебе, но пока не могу ни увидеть, ни почувствовать, что это – правда.

– И ты не виноват, что не можешь. Но так как даже во сне ты мне веришь, я помогу тебе. Протяни и открой свою левую руку и аккуратно сожми пальцы; и ты дотронешься до руки твоей Лоны, которая спит там же, где спишь и ты, и видит сон о том, как ты проснешься.

Я вытянул руку: она коснулась руки Лоны, настоящей, мягкой и живой.

– Но, отец, – воскликнул я, – она же теплая!

– И твоя рука такая же теплая, как и ее! Холод – это вещь, с которой незнакомы жители нашей страны. Ни ты, ни она еще не в лугах своего Дома, но каждый из вас теплый, живой и здоровый.

И тогда мое сердце возрадовалось. Но тут же его пронзила тень сомнения.

– Отец, – сказал я, – прости меня, но как я могу быть уверен, что это нечто большее, чем просто часть чудесного сна, в котором я прогуливаюсь, разговаривая сам с собой?

– Ты сомневаешься оттого, что любишь по-настоящему. Некоторые с готовностью верят в то, что жизнь – это иллюзия, если только она может всегда предлагать им мир приятных сновидений, твое же представление об этом иное! Будь доволен на время тем, что не знаешь этого наверняка. Придет час, и тебе его еще долго ждать, когда, став настоящим, ты увидишь настоящую же правду, и сомнения умрут навсегда. И тогда редко у тебя будет появляться возможность поизучать возможности иллюзий. И ты будешь точно знать, что не могло тебе сейчас присниться. Ты все еще не можешь распознать Истины, лежащие на поверхности, в лучшем случае ты видишь их словно через облачную дымку. Это то, что ты никогда не видел, кроме как через темное стекло – и это то, что, конечно же, нельзя увидеть, если оно не сверкнет своим собственным прекрасным сиянием в твои глаза, которые должны быть чисты и открыты – и, пока это не случится, у тебя нет другого выхода: придется сомневаться и изощряться в сомнениях до тех пор, пока не встретишься лицом к лицу с тем, в чем дольше ты сомневаться не сможешь, просто не останется такой возможности. Но для того, кто когда-либо видел хотя бы тень истины, и от нее осталась только надежда на то, что когда-то ему суждено увидеть ее вновь, но он попробует послушаться ее, – тот увидит настоящее, и сама Истина явится ему, и не уклонится от него в сторону, но останется с ним навеки!

– Мне кажется, я вижу, – сказал я. – Я думаю, я понимаю.

– Тогда запомни это и возвращайся. Испытания все еще ждут тебя, тяжелые испытания, такие, которых не было прежде. Запомни то, что ты видел. Конечно, ты еще ничего не знаешь о такого рода вещах, но то, чем они кажутся, или чем должны казаться, тебе понятно. Запоминай также и то, что тебе еще предстоит увидеть. Истина есть во всем, но лежит она иногда глубоко и проявляется в том, чем вещи кажутся.

– Как же это может быть, отец? – сказал я и широко раскрыл глаза, задав этот вопрос; ибо я слушал, понурив голову, не обращая внимания ни на что, кроме того, что говорил Адам.

Он ушел, и в моих ушах не было ничего, кроме звенящей тишины бегущих вод. Я вытянул руки, чтобы найти его, но ничто не коснулось моих рук. Я был один; один в стране снов! Самому себе я казался вполне проснувшимся, но я верил, что я сплю, потому что Адам мне это сказал.

Только во сне спящий должен что-то делать! Он не может сидеть и не шевелиться до тех пор, пока сон не устанет от него и уйдет. Я решил продолжить свои странствия и отправился дальше.

Я пересек множество каналов и подошел к широкой скале; там мне приснилось, что я устал, я прилег, и стал ждать, когда проснусь.

Я был уже готов подняться и продолжить свое путешествие, когда обнаружил, что лежу рядом с пещерой в скале, отверстие которой напоминало разверстую пасть могилы. Она была глубокой и темной, и я не мог разглядеть дна.