Душой наизнанку - Мамочева Юлия - Страница 25

25

Травести

Поэма

Я. Ширинову

1 Друг, заклинаю: пожалуйста, не раздражайся! Душу не режь справедливым «ты-в-этом-вся». Я ведь по правде — до дрожи устала жаловаться, С горя в плечо тебе скверною морося. Мы одногодки; мне, жжённой, пора бы прожариться. Ты же — не мясо и мыслишь, как в пятьдесят, Даром, что по восемнадцать пока нам обоим (Знаю, звучит, как «по стопке!» — но ты не пьёшь). Жизнь — это бар. Бармен — Бог; он душевно болен: Пропасть в глазах его, волосы — будто рожь. Я попросила: «Дай-ка… пожить бэд боем!» Он — хохотать: «Эдак старою девой помрёшь». Бросилась к Богу я: вечно была упрямица! — Лацкан Господен в костлявой смяла горсти. И опалил ему бороду пламень румянца Яростно раскривлявшейся травести. Глаз его бездна плеснула: «Не страшно пораниться?» Знаю: я не умею себя вести… Буйно во мне сердце пойманной птицей билось. Я не боялась: спесью была крепка. Бог — приколист; он чудовищно щедр на милость К тем, кто особо заслуживает тумака. Вскоре случилось ужасное: я влюбилась! Горько влюбилась в гордого дурака. 2 Вообрази: наподобие истукана С первого взгляда столбом соляным врасти. Бог всемогущ, и метель для нутра стакана, Бесы для рёбер и всякой другой кости — Суть аргументы: у Господа фирменный стиль! Стёкла плясали; я воском с висков стекала, Плавясь под взором Всесильного Старикана, Словно под солнцами тысячи Палестин. В Бога въедалась я мыслию: «Бог, прости! Только из тела каменного выпусти Бабочек рой! Им, несметным, дай вольную, барин!..» Просьбы вползали в траншеи Его морщин Жадно — так вечно бывает, когда молчим. Друг! Дело было всё в том же бездонном баре С вывеской «Жизнь» и с фасадом советской бани; Там непродышно — что рыбе в консервной банке После морского отплясыванья; там чин Нищий обрящет по ходу досмертной пьянки… Там я влюбилась — как водится, без колебаний, Божьею куклой — в ближайшего из мужчин. Раз — и в оплёванный пол недвижимой вросла горой. Кожа лишилась пор — так ведь, Боже, ты шутишь                       порой? Умер во мне, умер разом разум-король, Справит поминки запертых бабочек рой. 3 Друг, мне в Дубай бы. Зарыться в дубовность Дублина, Как головою, седою от пепла, — в песок. Было рожденьем отсыпано вдоволь дури нам; Друг, я пустею: осталось граммов пятьсот. Знаешь, как любят те, чья душа не люблена? — Ею, душою, наружу сочась из сот Девственным мёдом, что десятирублёвая Дрянь — вот и хлещет литрами сам собой. …Любят такие, любовь бесстыдно выблёвывая, Вскоре острея лицом под сердечный сбой. …Только не надо про «слушай-молчи-зарёванная», Коли не терпишь про «скоро-помру-не-спорь». 4 Совесть пасёт меня высокородным трибуном; Время тайком норовит повернуться вспять. Друг, я, не грянув бэд боем, травлюсь рэд буллом: Только б не спать. Понимаешь, надо не спать. Спать — это вредно, особенно если в баре, Ломкие руки под голову подложив. Слышал о принципе «каждой твари по харе?» Здесь по-другому: «не выдворили — значит, жив». Это кабак. Бог — хозяин, и он же — барин, Все остальные — кучка взаимно чужих. 5 Друг, я провидица! Было снаружи не выше нуля, Минус по Цельсию мерзостный, сто пудов. Только уснула — из «Жизни» раздетую вышвырнули (Хоть бы подохла, мол. Дескать, долой пройдох!). В снег я — ничком, точно палою звёздочкой.                    Вирши мои Жгли его лавой, горючей, что слёзы вдов. …Я на морозе была непривычно нелишнею, Даром, что пахла настрелянными «Давидофф». Бросили в снег меня, тёплую, прямо из бани; Таяла бель подо мною, смягчаясь будто бы. Я в её млечность — намученными губами, Морщась, мычала горечь любовного бунта. …Бог наблюдал за мной. Тенью в окне запотевшем Бармен буробородый маячил желчно. Друг, он бессмертен, и этим себя мы тешим: Дескать, останется — ноченьки звёздами жечь по нам, По падежам имена склонять, нами подержанные… Только Господь хохотал надо мною: «Где же Дерзость твоя? Где ж мятежная, грешная женщина?» 6 Не удивляйся: Боженька — батюшка взбалмошный, Чадушек-то повоспитывать всласть — мастак. Бар растворялся в пурге — отходящей баржей; Бог, затихая, бранил меня брошенкой — барышней, Душу продавшей чёрту за четвертак. Что же Любовь-то большая? Пропащей Любашкой, Друг, на крыльце развалилась, как наглый моряк, — Каркать, позоря хоромы, дескать: «Приди в чулан?» …Звёзды россыпью взоров вонзало придирчиво — Небо в хребет мне. Я, гадкая гарна дивчина, В наст нестерпимо врастала рисунком наскальным, В снег зарывалась, руки корнями пускала в нём, Вглубь — до ядра Земли, Вселенной, Раскаянья… Друг, я сливалась с настом. На совесть. Так, Что становилась сама — белозвёздный наждак. Каплею, сгустком сердцебиенья горячего, Въелась в жёстко-снежистый крахмал простыни, Косность костей под кислотным светом утрачивая; Люминесцентный шёпот искрился, вкрадчивый («Больно, красавица? Стерпится, не стони…»).