Танец Арлекина - Арден Том Дэвид Рэйн - Страница 88

— Стой! — как-то вечером окликнул его незнакомый часовой, когда Джем, возвращаясь в замок, шагнул на перекидной мостик. Уже стемнело, и прозвучал колокол — сигнал начала комендантского часа. Видимо, при свете занавешенной тучами луны фигурка на костылях, с трудом переставляющая скрюченные ноги, кому-то показалась страшноватой. Часовой наставил на Джема мушкет и строго спросил, чего ему здесь надо.

— Морви! Не валяй дурака! — урезонил часового его напарник, вышедший из тени, отбрасываемой воротами. — Это несчастный хромоножка, разве ты не видишь. Он тут живет.

В другой раз Джем слышал, как какой-то солдат негромко сказал:

— Оставьте вы его все в покое. Он же дурачок.

И Джем понял, что так о нем думают все. Это его не радовало, но когда он подумал об этом хорошенько, то решил, что это ему на пользу. На этом можно было играть.

К тому времени, когда Джем мог самостоятельно добираться до потайного плетня, в деревне к нему все привыкли. Целых две луны ему понадобилось, чтобы освоить такой далекий путь. В один прекрасный день он свернул с дорожки на кладбище и, безошибочно найдя дыру в стене, скользнул между ветвей. Снег в то утро растаял. Отяжелевшие от влаги листья гладили щеки Джема.

Придет или не придет?

Джем уцепился за ветку дерева. Он тяжело дышал. Его никто не видел — он в этом не сомневался. Но она придет или нет?

Конечно, нет.

Это было глупо. Сколько времени прошло с того дня, когда они были вдвоем? Неужели она должна все время тут торчать и ждать его? Джем ощущал глубокую, затаенную муку. Девушка что-то сделала с ним, она его изменила. Порой он начинал ее ненавидеть за это. Иногда то, что случилось с ними в тот день в лесу, казалось Джему верхом совершенства. Казалось, в тот день чему-то пришел конец, что-то достигло вершины. Джем даже не пытался бороться с мечтой о том, чтобы это повторилось вновь. По ночам, лежа у себя в алькове, он проигрывал в уме случившееся между ним и Катой, снова и снова представлял себе девушку.

Он хотел ее.

К утру простыни его намокали от изливавшейся горячей жидкости.

В тот день, стоя у кладбищенской стены, Джем хотел именно такой встречи с Катой. Он изнывал от страсти, сердце его бешено колотилось.

Она не пришла в тот день, но на следующий день и потом Джем возвращался к дыре в кладбищенской стене. Он раздвигал ветви, делал несколько шагов по лесу, стоял и ждал, вглядываясь в чащу.

На четвертый день она пришла. Он сказал:

— Я знал, что ты придешь.

Неправда. Он ничего не знал.

— Я следила за тобой, — лукаво усмехнулась она. — Я следила за тобой исподтишка.

— Ты знала, что я был здесь?

Юноша не мог поднять глаз. Страсть стихла. Его обожгло холодом.

Кап-кап — падали с деревьев капли. Ката запрокинула голову:

— Хотела поглядеть, сильно ли тебе этого хочется.

Это прозвучало вызывающе. Жестоко. Джем не мог этого вынести. Костыли выскользнули в него из рук. Дрожа, хватаясь за ветки, он опустился на землю.

Протянул руку:

— Возьми меня за руку. Прошу тебя.

Она не взяла.

Джем лежал на мокрой земле и дрожал. Он закрыл глаза. Он слышал, как шуршат под ногами Каты листья, как потрескивают сучки. Неужели ушла? Ну и пусть. Он больше никогда не придет сюда. Он не будет думать о ней. Он найдет другую, ту, которая ответит на зов его разгоряченного тела.

Но она легла рядом с ним.

Она прикоснулась к нему.

В тот день в их встрече не было блаженства. Ката даже не целовала Джема. Чувство, владевшее Джемом, было близко к грубому животному инстинкту, ничем не сдерживаемому, торопливому, отвечающему только на прикосновения рук возлюбленной. Ката сорвала с него одежду, рывком опустила его на спину, легла сверху, сняла платье. Джем овладел ею.

И закричал. Он почувствовал боль, а не наслаждение.

Ката вскочила. Исчезла за деревьями. Джем слышал, как она бежит по лесу.

А Джем дрожал и рыдал. Это было чересчур. Это было ему не по силам.

Но на следующий день он пришел снова. И Ката пришла тоже.

Что-то кончилось.

Что-то решилось.

Теперь все дни Джема, без исключения, были посвящены Кате. Медленно тянулись теплые дни сезона Вианы. Тепло робко завоевывало долины. С того дня, когда на деревьях зазеленела первая листва, Джем проводил все дни до вечера в Диколесье. Ката не всегда ждала его у плетня, но когда она приходила, она брала Джема за руку. И тогда его изуродованные ноги вновь обретали способность ходить. Тогда он прятал костыли под занавесом плюща, и они вдвоем убегали в чащу. Их руки переплетались, они бегали и прыгали, смеялись и играли на полянах. Добежав до какого-нибудь дерева, они обнимались и целовались, и каждое дерево казалось им священным и каждое — особенным.

О, как он любил ее!

Порой он украдкой наблюдал за ней так, что она этого не видела — замечал, как вспыхивали ее глаза под полуприкрытыми веками, как падала тень на скулу, — и тогда ему казалось, что она принадлежит ему вся, безраздельно. И тогда он стремился овладеть ею физически, чтобы ему принадлежал и этот блеск, и эти тени. Потом он вспоминал ее ресницы, ее щеки, и страсть овладевала им с прежней силой. Вдали от Каты Джем продолжал страдать, но страдания его теперь стали иными. Он по-прежнему грезил о Кате по ночам, но теперь она принадлежала ему, и он не переставал желать ее.

Они как бы вошли вдвоем в Царство Вечности. Они обнимались, они тянулись друг к другу голодно, жадно. Они срывали друг с друга одежды. В Круге Познания, нагие, жаждущие друг друга, падали на ложе из лепестков.

Она была коварна и дика. Она смеялась над ним, играла с ним, тянула его за волосы, царапала и кусала. Валила его наземь, не утоляла его страсти, когда он умирал от нее.

— Ненавижу, ненавижу тебя! — рыдал порой Джем.

Однако то была сладкая мука.

Но как же он любил Кату, когда она целиком принадлежала ему? Они опускались на лепестки, и тогда Джем мстил девушке за свои страдания. Куда девалась его робость, его мальчишеская стеснительность! Им владела только неодолимая сила страсти, он знал только один путь — путь, который вел к удовлетворению этой страсти.

Она, рабыня его желания, стонала и обнимала его.

Но и он был ее рабом.

Очарованный, изумленный, юноша был беспомощен перед своей возлюбленной, перед таинственной смуглостью ее кожи, перед черной гривой ее длинных волос. Он любил в ней все — гладкие, крепкие руки и ноги, плавную линию живота, маленькие упругие груди… Ему нравился ее запах, ее прикосновения. Его пальцы бродили по ее телу, любовно исследуя каждую выпуклость, каждую ложбинку, их губы встречались, их языки сплетались, словно змеи. Желание вновь и вновь просыпалось в Джеме и требовало выхода. В мире не существовало ничего, кроме них двоих, да и не могло существовать. Казалось, время остановилось, вся остальная жизнь прекратилась, не было ничего реального, кроме их радостной любви, их страсти друг к другу. Он любил ее, он ничего больше не хотел — только быть с ней, только ощущать этот жар, это тепло.

Снова и снова.

С ней.

Навсегда.

ГЛАВА 57

ТРИ ЖЕНЩИНЫ

Умбекка довольно вздохнула.

Глядя в зеркало при свете послеполуденного солнца, она видела перед собой легкую, воздушную фигуру в платье из бледно-голубого муслина. Ткань была не однотонная, на ней пестрели мелкие цветочки. Тонкие серебристые нити, которыми был расшит лиф платья, таинственно мерцали. Юбка ниспадала свободными волнами и была так легка, что для ее описания напрашивалось слово «невесомая». Именно так отозвался о платье Умбекки капеллан, а капеллан о подобных вещах судил безошибочно.

Как и обо всем прочем.

Эффект воздушности усиливался за счет отделки, выполненной из тончайших варбийских кружев. Для сезона Терона наряда лучше не придумаешь! Умбекка повертелась перед зеркалом.