Горе мертвого короля - Мурлева Жан-Клод - Страница 29

«Ньяль сказал: „Я не выйду, потому что я человек старый и едва ли смогу отомстить за своих сыновей, а жить с позором я не хочу“.

Тогда Флоси сказал Бергторе:

— Выходи, хозяйка! Потому что я совсем не хочу, чтобы ты погибла в огне.

Бергтора сказала:

— Молодой я была дана Ньялю, и я обещала ему, что у нас с ним будет одна судьба.

И они оба вернулись в дом. Бергтора сказала:

— Что нам нужно теперь делать?

— Мы пойдем и ляжем в нашу постель, — сказал Ньяль.

Тогда она сказала маленькому Торду, сыну Кари:

— Тебя вынесут из дома, и ты не сгоришь.

— Но ведь ты обещала мне, бабушка, — сказал мальчик, — что мы никогда не расстанемся. Пусть так и будет. Лучше я умру с вами, чем останусь в живых».

Неспешно, как и подобало, она читала дальше: как погибли Ньяль и его семья, как обнаружили тела Ньяля и Бергторы, не тронутые огнем под укрывшей их бычьей шкурой, а с ними тело Торда, у которого обгорел только мизинец, высунувшийся из-под шкуры.

Тут она задумалась. Ей было грустно. Пока она читала, ей так и чудилось, что Бриско заглядывает через ее плечо и читает вместе с ней, отзываясь на все с присущей ему непосредственностью: «Вот это, я понимаю, мужество! Ох, нет, неужели они это сделают!»

Где он теперь? Сохранил ли свою детскую открытость? Жив ли хотя бы?

Она тщательно протерла очки, снова их надела и встала. Заперла за собой «лазарет» и прошла через пустынный вестибюль к маленькой дверке, известной только ей. За этой дверкой начинался потайной коридор с лестницей, по которому можно выйти в парк позади здания. А оттуда по крутой тропинке она спустится как раз к своему дому. Она уже взялась за ручку двери, когда уловила где-то слева позади себя какое-то движение, словно что-то сдвинулось с места. Ничего существенного, просто неясное ощущение.

Она могла бы пренебречь им и идти дальше. Она оглянулась. И увидела, что одна дверь приоткрыта, тогда как ей полагается быть закрытой. О, всего на несколько сантиметров, не больше, но ей это сразу бросилось в глаза. Дверь подсобного помещения, ближайшего к тележкам. Люди из технической службы держали там инструменты и материалы.

— Есть тут кто-нибудь? — настороженно спросила госпожа Хольм, и ее голос эхом раскатился под сводом вестибюля.

Чуть поколебавшись, она повернула обратно. Подойдя к приоткрытой двери, повторила:

— Есть тут кто-нибудь?

Даже сейчас, не получив ответа, она могла бы прикрыть дверь и на том успокоиться. А уж наутро быстренько выяснить, как это получилось, что дверь осталась открытой. Но она решила все-таки проверить, все ли в порядке, и вместо того чтобы потянуть дверь на себя, толкнула ее. Всего-то и разницы — а это была разница между спасением и гибелью. Но откуда ей было знать? Она вошла внутрь и в третий раз спросила:

— Есть тут кто-нибудь?

Где-то в стороне, заслоненный от нее, горел факел, и свет его падал на двух мужчин, сидевших прислонясь к стене. У обоих были бороды, совсем закрывающие впалые щеки. Длинные грязные волосы свисали до плеч. Ни того, ни другого она раньше не видела. На ее взгляд, это были представители самого дурного общества.

— Кто вы такие? Что здесь делаете?

Ответил ей третий. Он стоял у самой двери, и створка, открывающаяся внутрь, загораживала его. Несомненно, он-то и приоткрывал дверь. Выглядел он куда опрятнее, чем те двое. Треугольное лицо с высокими медными скулами вызывало какое-то тревожное чувство.

— О-о, госпожа Хольм, — протянул он. — Как досадно, что вы нас обнаружили…

— Кто вы такие? — оборвала его она. — Библиотека закрыта. Посторонним запрещено…

Она осеклась. Усмешка ее собеседника говорила яснее слов: его мало волнует, запрещено или дозволено что бы то ни было.

— Как вы сюда вошли? — спросила она.

— А вы, госпожа Хольм, что здесь делаете в столь поздний час?

— Вас это не касается!

— Вы слишком задержались. Мы дожидались вашего ухода так долго, как только могли, но вы нас тоже должны понять, у нас ведь работа, госпожа Хольм.

Ей очень не понравилось, что он знает ее фамилию и вставляет в каждую фразу.

— Я закричу… — пригрозила она.

— Кто же вас услышит, госпожа Хольм? Вы прекрасно знаете, что на километры кругом нет ни души, разве не так? Я бы рад отпустить вас, но вы же поднимете тревогу. Да, очень, очень досадно, что вы нас обнаружили… Ах, ну что бы мне открыть эту дверь на какие-то три секунды позже… Мне, право, жаль…

— Меня ждет муж. Если я в ближайшее время не вернусь, он придет за мной.

— Ваш муж уехал на два дня, госпожа Хольм, он вернется только поздно ночью, и вы это прекрасно знаете.

Так оно и было. Откуда этот человек мог знать?

Ее пробрала дрожь.

— Он, поди, к какой-нибудь цыпочке поехал, нашел себе помоложе, а? — осклабился один из сидящих.

— Как пить дать! — хохотнул другой. — Его понять можно!

— А ну, заткнулись! — прикрикнул главарь.

Последовало довольно долгое молчание. Человек с треугольным лицом, казалось, напряженно размышляет, пытаясь решить трудную задачу; потом он проронил:

— Мне очень жаль, госпожа Хольм, поверьте, очень жаль.

Тут она поняла, что ей грозит смертельная опасность, и удивилась, что не испугалась сильнее. Или, может быть, это и был настоящий страх — эта зыбкость сознания, головокружение, это ощущение внезапного перехода в другое измерение, похожее на сон, как если бы мозг, чтоб не подпустить ужас вплотную, воздвигал вокруг себя защитную оболочку.

— Вы ведь любите книги, не так ли?

— Да, люблю, — еле вымолвила она.

— Тогда вам послужит утешением сознание, что они окружают вас в ваши последние минуты… Ну-ка, вы, свяжите ее!

Те двое встали и подошли к ней. От них плохо пахло — немытым телом и потом. Один заставил ее встать на колени и завел ей руки за спину. Другой стянул веревкой запястья.

— Больно, — простонала она. — Прошу вас… Я ведь вам в матери гожусь…

Он пропустил ее мольбу мимо ушей, и она поняла, что на сострадание рассчитывать не приходится. Ее повалили на бок и связали лодыжки. А конец веревки обмотали вокруг дубовой стойки и закрепили надежными узлами. Она не сопротивлялась. Что толку? Они были вдесятеро сильнее. Кричать тоже не стала. Она была женщиной глубоко верующей. И сейчас закрыла глаза и стала молиться.

Трое мужчин вышли в вестибюль и закрыли за собой дверь. Больше госпожа Хольм их не видела. Все дальнейшее она угадывала на слух. Сначала скребущий шорох — по полу волокли вязанки хвороста. Где они их прятали? Где-нибудь в галереях, скорее всего. Потом невыносимые, душераздирающие звуки: из книг вырывали страницы, рвали ожесточенно, пачками.

— Прекратите… — взмолилась она. — Не делайте этого, это же преступление…

Она услышала потрескивание разгорающегося хвороста. Раз за разом с треском ломалось дерево. Она предположила, что это ломают на дрова тележки. Разрушители трудились долго. Переругивались, спорили. Потом, должно быть, решили, что огонь достаточно разгорелся, и больше она их не слышала.

— Помогите! — закричала госпожа Хольм. — Не оставляйте меня тут!

Немного погодя под дверь начал пробиваться дым. Она закашлялась, попыталась ослабить путы, встать. Все напрасно. Едва приподнявшись, она снова падала. Она думала о муже, господине Хольме, который вернется ночью и будет озадачен и встревожен ее отсутствием. Она думала обо всех других, кого она любила и кого больше не увидит. Думала о Ньяле и его семье. «И со мной будет то же, что с ними, только я сгорю вся, вместе с мизинцем…» Потом ее мысли снова обратились к мужу, господину Хольму. Потом к прекрасным книгам, которые сейчас горели, и к тем, кто их написал. А потом снова к мужу, господину Хольму.

Пожар в Королевской библиотеке разгорался исподволь в течение нескольких часов и заполыхал ярким пламенем уже глубокой ночью. Малая Земля мирно спала. Тревогу подняла одна женщина, жена кузнеца. Она встала принести воды своему больному сыну и увидела из окна кухни первые языки пламени. Она разбудила мужа, тот — соседей, а уж они — весь квартал. И по всему городу разнеслась весть: библиотека горит! Люди вскакивали с постелей: библиотека горит! Выбегали из домов: библиотека горит! Эти два слова не укладывались в голове. Их произносили, как могли бы произнести: «такой-то умер», когда только накануне выдели его живым и здоровым. Но клубы дыма в небе и зарево над холмом вынуждали верить.