Пикник на Аппалачской тропе - Зотиков Игорь Алексеевич - Страница 92

92

— А я не знаю, что такое цикламены, но мой сын любит розовые тюлипсы, — сказала Мери, и мне потребовалось время, чтобы понять, что тюлипсы — это тюльпаны. Во многом я себя чувствую с Мери как пришелец с другой планеты.

Вот она ставит пластинку. И тебе кажется эта мелодия такой новой, а оказывается, ее каждый здесь знает с детства.

А потом она поручает тебе купить «кукис» — домашнее печенье для чая на очередном занятии сквер-данс. И опять неувязка: сколько нужно пакетов? И где продают кукис?

— Как! Ты не знаешь, где продают кукис? — удивляется она. — Везде в Америке их продают в булочных. Или еще их можно купить в большом магазине, например, «Беле». Купи два пакета.

— Но около меня нет «Беле», есть только «Бегман». Там тоже продают кукис? И потом какой величины пакет брать…

Она хохочет:

— Какой ты странный, такие вещи знает каждый ребенок. Конечно, продают и в «Бегман». А пакеты стандартные, уже запечатанные. Ты как с Луны!

А я и есть — как с Луны.

Вчера Мери читала мне надписи под юмористическими картинками из большой и веселой книжки «Как выбрать мужа». (У нее вообще все книги только о любви, браке, сексе, об отношениях мужчины и женщины, и по астрологии, которую она воспринимает как отрасль науки).

И вот она вдруг прочитала слова «Бивер его».

— Стоп, Мери! «Бивер» — ведь это слово обозначает бобра — зверька, который живет в реках, имеет прекрасный мех и строит плотины из деревьев, которые он валит, перегрызая своими зубами. Но я не понимаю, что значит «бивер его».

Мери хохочет:

— Нет, Игор, здесь написано другое «бивер». Это слово, — она произнесла его с чуть другим ударением, — это значит — «бойся», «остерегайся». «Бивер его» — значит остерегайся его! А зверей, о которых ты говоришь, называют «бивер». Ведь эти два слова пишутся по-разному.

Теперь уже я хохочу, как сумасшедший.

— Ты знаешь, Мери, на многих ваших калитках я встречал дощечку с мордой оскаленной собаки и подписью: «Бивер собака», и по незнанию вашего языка я думал, что смысл надписи по-русски значит что-то вроде «бобр-собака». Перед первой такой надписью я долго стоял, соображая, что могло значить. Наверное, как предупреждение: «Наша собака имеет зубы и челюсти бобра и способна перегрызть даже толстое дерево. Поэтому остерегайтесь ее». Я решил, что это юмористическое предупреждение. А мне бы надо было посмотреть в словарь, увидеть разницу в написании.

— О! Нет! Нет! Ты такой умный, что не можешь быть таким глупым! — кричит Мери. — Я представляю тебя, глубокомысленно смотрящего на обычную вывеску «Бивер собака», и представляю, как удивились бы люди, если бы могли узнать о твоих рассуждениях в этот момент.

Потом она вдруг становится серьезной.

— Иногда мне кажется, что ты совсем не русский, и вообще не человек. Ты просто прилетел с другой планеты, с далекой звезды, чтобы изучить нашу жизнь и рассказать о ней тем, кто тебя сюда послал, и ты только притворяешься, что ты такой же человек, как и мы все, и дурачишь меня. Придет время, отведенное тебе, чтобы быть с нами, и ты исчезнешь. Исчезнешь навсегда, унесешься в другой мир, которому ты принадлежишь.

Моя работа здесь подходит к концу. Срок пребывания в США истекает. Уже сделаны последние фотографии микровключений во льду и последние описания кернов. Уже прочитаны все лекции в различных университетах и написана статья в американский научный журнал. Стало ясно наконец, что мы делали не так и как надо работать дальше.

Конечно же сейчас нужны еще два-три месяца, чтобы ответить на многие из вопросов, которые возникли в процессе работы. Но на просьбу университета продлить мое пребывание здесь (за его счет) Москва ответила лаконичным «нет».

Только потом, уже дома, я узнал, что «нет» было сказано на самом низком уровне. Только мой непосредственный начальник сказал, увидев телеграмму из Америки: «Нечего ему там больше делать. Пусть возвращается и сидит за столом, как мы все сидим». Все другие начальники были «за». Но одного «нет» оказалось достаточно… Здесь, в Америке, это звучало для меня уже по-другому: «Москва считает, что продление вашего пребывания в США невозможно»…

Да, Мери и Джойс были правы, говоря о пришельцах. Наступило время, и огромные тяжелые крылья подняли меня и в реве огневых реактивных струй унесли через океан на далекую, неведомую им «звезду» — мою Родину. Перед отлетом я получил много подарков от моих друзей.

Подарки были американские — маленькие, недорогие, часто самодельные, но все со смыслом. Получил я подарок и от Мери: небольшой полудиск сантиметров десять — пятнадцать диаметром и толщиной полсантиметра, из оргстекла, стоящий вертикально на подставке. На этом диске были цветные концентрические кольца — красное, желтое, зеленое, синее…

Я уже видел такие полудиски с цветными кольцами, знал, что их здесь дарят друг другу. Видел даже, что иногда на них имеется какая-нибудь лаконичная надпись типа: «Ты самый лучший».

— Что значат эти цветные круга? — спросил я ее.

— Как, ты и этого не знаешь? Это же радуга, символ благополучия и мира. Ведь по Библии радуга значит: великий потоп кончился, беды миновали, теперь все будет хорошо.

Этот диск и сейчас стоит у меня на столе, напоминая о том, что все, что рассказано здесь, не сказка, все это было.

ЧАСТЬ 4

В СЕЗОН ЦВЕТОВ

Снова в Америке

??Как часто из вагонного окна ??Я замечал цветы у полотна. Я замечал, но поезд дальше мчал, И я цветов почти не различал. А вдруг цветы, увиденные мной, Не видел никогда никто иной? ??Прозрение лишь тем из нас дано, ??Кому недолго видеть суждено. Роберт Фрост («Стихи»)

Большие планы. Крушение надежд. «Ваша поездка одобрена…» Аэродром Ля-Гардиа. Челнок Нью-Йорк — Вашингтон. Встреча в Академии наук. Посещение «мест ностальгии». Снова Боулдер, штат Колорадо. Размышление о гостиницах. Семья английского ученого. Отлет в Нью-Йорк…

Вернувшись домой после работы в Буффало, я углубился в повседневную жизнь Института географии. Конечно, подал я заявку на продолжение совместных с американцами исследований, связанных с шельфовым ледником Росса. По замыслу, который был обсужден с кураторами по гляциологии департамента полярных программ — Диком Камеруном и Стеном Джекобсом еще в Америке, — я планировал вернуться на шельфовый ледник Росса, но вернуться не с пустыми руками, а с комплексом оборудования, которое позволило бы быстро пробурить всю полукилометровую толщу ледника и установить у его нижней поверхности специальную аппаратуру, так, чтобы по команде с поверхности можно было бы определять скорость таяния или замерзания льда у дна ледника, на границе с подледниковым морем.

Эти измерения, если их повторять время от времени, позволили бы получить данные об изменении климата в южной части Мирового океана, что важно с многих точек зрения.

По этому замыслу я вместе со своими помощниками — Юрой и Виктором — должен был сделать в Москве комплект оборудования для измерения таяния-намерзания под ледником и быстрого бурения через ледник для установки этого оборудования в подледниковом море. Потом мы должны были приехать в Нью-Йорк в обсерваторию Ламонт-Дохерти, где работает наш старый друг Стен, и уже там вместе с его механиком изготовить несколько дополнительных приборов и снабдить каждый из них уже американскими устройствами, позволяющими передавать получаемую информацию на искусственный спутник Земли, а оттуда — прямо в наши лаборатории. После этого мы должны были присоединиться к Стену, который собирался на американском ледоколе проплыть вдоль всего края ледника Росса с несколькими остановками и высадками на ледник. Во время каждой из таких высадок мы планировали отлетать на вертолете от края ледника километров на пятьдесят, ставить там палатки и за несколько дней пробурить насквозь ледник, установить в подледниковом море у дна ледника свою аппаратуру и, проведя первые наблюдения, оставить ее на попечение команд со спутника. Таким образом, в конце рейса ледокола у нас имелась бы целая сеть управляемых с Большой земли станций, которые следили бы за процессами, происходящими под крупнейшим плавающим ледником Земли.