Абсолютные новички - Макиннес Колин - Страница 13

— Очаровательно! Почему, скажи, пожалуйста?

— Давай не будем в это влезать. Но, как бы там ни было, он шляется здесь и знает, что к чему, и говорит, что у цветных скоро будут проблемы.

Я громко засмеялся, правда, немного нервно.

— О, Клевый, ты же знаешь, они это говорят уже много лет, и ничего не происходит. Ну как, вспоминаешь? Я знаю, что в этой стране мы относимся к цветным как сам-знаешь-к-чему, но, сынок, мы, англичане, слишком ленивы, чтобы заниматься насилием. В любом случае, ты — один из нас, парень, я имею в виду, выращенный здесь, коренной Лондонский парень, каких миллионы. Ты гораздо более наш, чем сотни совершенно розовых чуваков из Ирландии и из-за границы, те, что хватаются за Уэлфер, но им здесь не место, в отличие от тебя.

Моя речь не произвела никакого впечатления на М-ра Клевого.

— Я просто говорю тебе то, что сказал мне Уилф, — ответил он. — И я знаю, что ему очень не нравится приходить ко мне, поэтому что-то заставило его сделать это.

— Наверное, твоя мать попросила его, — предположил я, потому что меня радует мысль о том, что хоть чей-то родитель женского пола имеет материнские инстинкты.

Он помотал головой.

— Нет, это была идея Уилфа.

Я тяжело посмотрел на М-ра Клевого.

— И если вдруг что-нибудь случится, — спросил я, — на чей стороне будет твой брат?

М-р Клевый выпустил из-за щек немного дыма и сказал:

— Не на моей. Но он решил придти сюда и поговорить со мной.

Я стоял там, смотрел на Клевого, и вдруг осознал, насколько же одинок этот бедный мудила — стоит, словно Пэт Мэлоун, а все равно решительный, только тронь…. И у меня в голове возник вопрос: что бы делал я, если бы здесь, в Неаполе, возникли неприятности — я, опрятный мальчуган, приятель всего мира? И хотя я знал, что неправильно говорить так, и знал это отлично, я все же не удержался и спросил:

— Скажи мне, Клевый, ты ни в чем не нуждаешься? Я хочу сказать — не могу ли я помочь тебе какими-нибудь деньгами?

Он просто покачал головой, и это было довольно-таки ужасно, и я очень обрадовался, когда Джилл проорала снизу — на этот раз гораздо громче:

— ЖЕРЕБЕЦ! Ты спускаешься ко мне?

— Иду, куколка, — прокричал я и, помахав Клевому, спустился в нижние слои атмосферы, к Джилл.

Требуется большое воображение, чтобы понять, что именно маленькие лес. бабочки находят в Джилл, потому что она, по самым меньшим меркам, массивная. И хотя я знаю, что она крикливая, властная и все такое, и, конечно, носит брюки, и даже неплохо бы смотрелась на венчании в соборе Св. Павла, я уверен, она, на мой взгляд, ни капельки не красивая, или даже обаятельная. Вообще-то, если бы она не была городской девчонкой, запросто представляешь ее укрощающей лошадей — и, наверное, если подумать, то именно это и нравится юным девочкам.

— Ты опоздал, — сказала она, — маленький отвратительный жеребец.

— Что ты имеешь в виду под словом «опоздал», Джилл? Мы с тобой, что, договаривались о какой-либо встрече?

Она внезапно схватила меня, словно орангутанг, подняла на два фута от пола и поставила обратно.

— Если бы ты был девкой, — сказала она, — я бы тебя съела.

— Спокойнее, сердцеед, — прокричал я. — Иначе я запутаюсь в твоих кактусах. Потому что Джилл — большая любительница комнатных растений; вообще-то они стелятся и пускают побеги не только в ее подвале, но и вокруг всего здания.

Она всунула чашку кофе мне в руки и сказала:

— Ну, как твоя сексуальная жизнь, малыш, с тех пор, как мы последний раз виделись?

— Мы виделись два дня назад, Большая Джилл. Она не изменилась с тех пор.

— Да? Ничего нового?

Большая Джилл стояла, ноги врозь, и смотрела на меня таким добрым понимающим взглядом, просто выводящим вас из себя, особенно, если человек не знает ничего о вашем внутреннем образе и целях.

— Ты многого не понимаешь, Большая Джилл, — высказал я свои мысли вслух.

— О! — сказала она надменно. — Извини, что я вообще существую.

— Все, что имею в виду, дорогая, это то, что нельзя говорить, «как твоя сексуальная жизнь»? Так же, как ты говоришь, «как погода»?

Она села на стул задом наперед, положила свои руки на спинку стула, а на них — свои огромные груди.

— Вполне естественно, — сказала она.

— Вообще-то, штука в том, что секс… что все это очень легко и в то же время очень сложно.

— А-а… — сказала Большая Джилл, выглядевшая заинтересованной и терпеливой, как будто я устраивал перед ней шоу.

— То есть, любой может перепихнуться на скорую руку, это очевидно, ничего нового в этом нет, но есть ли в этом удовольствие?

— Но, а что, разве нет, парень? — спросила она меня, выдав огромную, жирную улыбку.

— О, конечно, есть. В этом смысле — да, но на самом деле — нет, ибо нельзя этим заниматься просто вот так вот без того, чтобы не перевернуть вверх тормашками нечто важное, и это тебя подводит и все портится.

— Все портится, даже если тебе нравится твой партнер, — спросила Джилл, ей, как я заметил, стало интересно.

— Если тебе нравится эта другая сторона, я имею в виду, как она выглядит, и ты по-настоящему балдеешь от нее в сексуальном смысле — я имею в виду, по-настоящему, — тогда это не совсем уж плохо: по крайней мере, вы всего лишь ведете себя, как пара животных, что, в принципе, неплохо…. Но, даже тогда, все равно все портится.

— Портится, потому, что ты можешь ее потерять?

— Нет, нет, не то. Потому что у тебя ее и нет на самом деле, потому что она не та персона.

— Как еще персона?

— Персона, которая тебе действительно нравится, всему тебе, твоя вторая половина, за которую ты отдал бы жизнь.

— Ты же не про брак говоришь, не так ли?

— Нет, нет, нет, нет, нет, Большая Джилл.

— Про любовь?

— Ага. Точно. Про нее.

У Большой Дж. были настолько бледные глаза, что казалось, она смотрит внутрь самой себя, а не на меня.

— У тебя была когда-нибудь такая комбинация? — спросила она.

— Нет.

— Даже с Сюзетт?

— Даже с ней. Я — да, я был готов для этой ступени, но для Сюз, когда это случилось, значение имели только голова, руки и ноги.

Большая Джилл посмотрела на меня мудрым взглядом и сказала:

— Так это ты, значит, прекратил все отношения?

— Да, наверное, можно сказать так. Я хотел от Сюз большего, чем то, что она могла мне дать, и я просто не мог принять что-либо меньшее.

— Тогда почему ты все еще преследуешь ее? Думаешь, она изменится?

— Да.

Большая Джилл поднялась и сказала:

— Ну, парень, я могу сказать, что она не изменится, эта твоя Сюзетт. Ни через 10 лет или 15, я могу пообещать тебе это. Ну, может, позже, когда вы оба станете большими парнем и девчонкой, у вас может завязаться что-нибудь большое…

Я встал и уставился на ее сад под окном.

— Если я выработаю силу воли, — сказал я, — я завяжу вообще с этими встречами с Сюз.

— Не поворачивайся спиной к собеседнику, сынок. Ты что, хочешь жить на своем воображении, как монах?

Я повернулся и сказал:

— Нет, я хочу сказать, что закрою свою калитку от всей этой чепухи.

Большая Джилл тоже подошла к окну.

— Ты слишком молод для этого, — сказала она. — Если ты так сделаешь, ты искалечишь себя. Не бросай эти вещи, пока они хоть что-то для тебя значат.

Но она была немного язвительно настроена, я это заметил.

— Ты романтик! — сказала она. — Второсортный Ромео! — и забрала у меня чашку с кофе, как будто я собирался ее украсть.

Ну, вот. Так получается всегда, когда ты пытаешься сказать правду: они всегда хотят ее знать, и поторапливают тебя, и убеждают рассказать все, как есть, хотя твой внутренний голос против, а потом всегда злятся, когда слышат правду, и разочарованы в тебе. И вообще-то, то, что я сказал Б. Джилл, даже не было правдой: дело вот в чем, у нас с Сюз, на самом деле, ничего не было, хотя мы часто были очень близки к этому. Но даже, когда был подходящий момент, и мы оба были серьезно настроены, этого не случалось, и я не знаю, кто был причиной этому — я или она.