Сердце – одинокий охотник - Маккалерс Карсон - Страница 64

– А негры, – сказал доктор Копленд. – Чтобы понять, что с нами происходит, надо…

Джейк с ожесточением его перебил:

– Кому принадлежит Юг? Корпорации Севера владеют тремя четвертями Юга. Говорят, что старая корова пасется повсюду – и на юге, и на западе, и на севере, и на востоке. Но доят ее только в одном месте. Ее старое вымя, когда оно полно молока, висит только над одним ведром. Пасется она повсюду, а доят ее в Нью-Йорке. Возьмите наши текстильные фабрики, бумажные фабрики, предприятия, где производят упряжь, матрацы. Ими владеет Север. И что получается? – Усы Джейка сердито задергались. – Вот вам пример: небольшое местечко, фабричный поселок, типичное порождение великой отеческой заботы американской промышленности. А владеют им те, кто живет совсем в другом месте, скажем на Севере. Поселок состоит из большого кирпичного здания фабрики, а вокруг лепятся четыреста или пятьсот лачуг. Для человеческого жилья непригодных. Более того, домишки эти с самого начала задуманы как трущобы. Состоят они из двух или трех комнат и клозета, а выстроены куда менее заботливо, чем строят хлев для скотины. С гораздо меньшим учетом нужд, чем свинарники. Ибо при нашей системе свиньи – это ценность, а люди – мусор. Ведь из тощих заводских ребятишек ни колбасы, ни свиных отбивных не наделаешь. И больше половины людей никому не продашь. А зато свинья…

– Обождите! – остановил его доктор Копленд. – Вы отклонились в сторону. И упускаете из виду совершенна особый негритянский вопрос. А мне не даете слова вставить. Мы уже обо всем этом говорили, но нельзя понять общую картину, не включая в нее нас, негров.

– Нет, вернемся опять к нашему фабричному поселку, – продолжал Джейк. – Молодой прядильщик начинает работать, получая высокую плату в восемь или десять долларов в неделю, если есть спрос на рабочую силу. Он женится. После первого ребенка жене тоже приходится поступать на фабрику. Их общий заработок, когда оба имеют работу, достигает, скажем, восемнадцати долларов в неделю. Ха! Четверть они платят за лачугу, которую им сдает та же фабрика. Пищу и одежду им надо покупать в лавке, которая либо принадлежит той же фабрике, либо управляется ею. Лавка дерет с них за все втридорога. Имея трех или четырех ребят, они попадают в такую кабалу, как будто их заковали в кандалы. И в этом фокус современного крепостного рабства. А мы в Америке зовем себя свободными. И самое смешное, что это убеждение так крепко вбили в голову издольщикам, прядильщикам и всем прочим, что они в это искренне верят. Но сколько понадобилось всякого вранья, чтобы задурить им головы?

– Есть только один выход, – начал доктор Копленд.

– Два. Всего два. Было же время, когда эта страна расширяла свои границы! Каждый думал, что может чего-то добиться. Ха-ха! Но время это прошло, и прошло навсегда. Менее ста корпораций все сожрали вчистую, не считая кое-каких объедков. Промышленность высосала кровь и размягчила костяк у народа. Былые дни экспансии миновали. Вся система капиталистической демократии прогнила насквозь. Перед нами открыты только два пути. Первый – фашизм. Второй – перестройка самого что ни на есть революционного характера, и навсегда.

– И негритянский вопрос! Не забывайте о неграх. Во всем, что касается меня и моего народа, на Юге уже царит фашизм, и царил всегда.

– Ну да.

– Фашисты лишают евреев законных прав, изгоняют из хозяйственной и культурной жизни. А негры здесь всегда были этого лишены. И если у нас и не было повсеместного и трагического грабежа денег и имущества, как в Германии, то прежде всего потому, что неграм никогда не позволяли приобрести состояние.

– Да, такие у нас порядки, – согласился Джейк.

– Евреи и негры! – с горечью продолжал доктор Копленд. – Историю нашего народа можно сравнить только с нескончаемыми страданиями евреев, но в нашей истории еще больше крови и насилия. Это напоминает мне особую породу морских чаек. Если поймать одну из этих птиц и завязать у нее на ноге красный шнурок, вся остальная стая заклюет ее насмерть.

Доктор Копленд снял очки и закрепил проволочку, заменявшую сломанный винтик. Потом протер стекла подолом ночной сорочки. Руки его дрожали от возбуждения.

– Мистер Сингер – еврей.

– Вы ошибаетесь.

– Я в этом уверен. И фамилия – Сингер… Я сразу определил его национальность, с первого взгляда. По глазам. Да он и сам мне это сказал.

– Как он мог вам это сказать? – упорствовал Джейк. – Уж кто-кто, а он – чистейший англосакс. Ирландец пополам с англосаксом.

– Но…

– Ручаюсь. На сто процентов.

– Ну что ж, – сказал доктор Копленд. – Не будем спорить.

Снаружи похолодало, и в комнате стало знобко. Приближался рассвет. Ранним утром небо было шелковисто-синее, а луна из серебряной стала белой. Повсюду было тихо. Из темноты доносилось только звонкое пение одинокой весенней птицы. Но хотя из окна дул ветерок, воздух в комнате был по-прежнему кисловатый и спертый. Оба чувствовали одновременно и какую-то напряженность, и крайнее изнеможение. Доктор Копленд приподнялся с подушки и наклонился вперед. Глаза у него были воспалены, руки судорожно сжимали край одеяла. Ночная сорочка сбилась набок, обнажив костлявое плечо. Джейк уперся каблуками в перекладину стула; его громадные лапищи были выжидательно, по-детски сложены на коленях. Под глазами легли синяки, волосы были растрепаны. Оба молча смотрели друг на друга и словно чего-то ждали. Молчание длилось, и напряжение от этого стало более ощутимым.

Наконец доктор Копленд, откашлявшись, произнес:

– Надо думать, что вы пришли ко мне с какой-то целью. Не сомневаюсь, что мы с вами не зря проспорили всю ночь. Мы обговорили все, за исключением самого главного: каков же выход? Что делать?

Они продолжали выжидать, наблюдая друг за другом. Лица обоих выражали надежду. Доктор Копленд выпрямился и сел, опираясь на подушки. Джейк подпер кулаком подбородок и наклонился вперед. Но они все молчали. А потом нерешительно заговорили разом.

– Извините, – сказал Джейк. – Продолжайте.

– Нет, говорите вы. Вы же начали первый.

– Валяйте.

– Фу! – поморщился доктор Копленд. – Договаривайте же!

Джейк уставился на него туманным, отсутствующим взглядом.

– Значит, вот оно как. Во всяком случае, я так думаю. Единственное решение – это чтобы народ наконец прозрел. Если он увидит правду, его уже нельзя будет угнетать. Пусть хотя бы половина прозреет – бой выигран.

– Да, если они поймут, как устроено это общество. Но как вы собираетесь им это открыть?

– Послушайте, – сказал Джейк. – Как насчет писем цепочкой? Один человек посылает письма в десять адресов, а потом каждый из этих десяти посылает их новому десятку, – понимаете? – Он запнулся. – Я-то писем не пишу, но задача та же. Хожу и рассказываю. И если в каком-нибудь городе я могу открыть правду хотя бы десяти слепцам, мне кажется, что я чего-то достиг. Ясно?

Доктор Копленд посмотрел на Джейка с изумлением. Он сердито фыркнул.

– Это детский разговор! Нельзя же только ходить и разглагольствовать! Письма цепочкой, тоже выдумали! Зрячие и слепцы!

Губы Джейка задрожали и брови насупились от гнева.

– Ладно. А что вы можете предложить?

– Должен признаться, что когда-то я относился к этому делу вроде вас. Но скоро выяснил, как неправильно становиться в такую позицию. Полвека я думал, что самое мудрое – это терпение.

– Я не предлагаю терпеть.

– Когда творились зверства, я соблюдал осторожность. Видя несправедливость, я молчал. Жертвовал достигнутым во благо призрачной общей цели. Верил в слово, а не в кулак. Учил людей, что бороться против угнетения можно только терпением и верой в человеческую душу. Теперь я знаю, как был не прав. Я предавал и себя, и свой народ. Все это чушь. Теперь время действовать, и действовать быстро. Бороться коварством против коварства и силой против силы.

– Но как? – спросил Джейк. – Как?

– А просто – выйти на улицу и действовать. Собирать народ, звать его на демонстрацию.