Чисто семейное дело - Федотова Юлия Викторовна - Страница 55

Гости смотрели на эти масштабные приготовления со страхом. Их мучил один, очень важный и деликатный вопрос.

— Не кудианин ли, часом? — не выдержал, спросил брата Хельги, кивая на чан с варевом.

Тот с досадой махнул рукой:

— Куда там! Войны нынче нет, откуда хорошему мясу взяться? Одной бараниной живем!

— Силы Стихий!

Большой грех употреблять в пищу того, кого боги одарили разумом. Но Хельги в тот момент казалось, что, будь у него выбор, предпочел бы кудианина как меньшее из зол. Потому что баранину он на дух не переносил, вонючее мясо вставало поперек горла.

Говорят, если кто очень сильно проголодался, станет есть что угодно, включая те продукты, которые прежде терпеть не мог. Ничего подобного! Даже когда голод достигает такой стадии, что начинаешь грызть вещи вовсе не съедобные, далеко не всегда удается преодолеть привычное отвращение и изменить своим вкусам.

Именно такие отношения сложились у Хельги с бараниной. Но говорить об этом оркам было неловко, ведь они так старались ему угодить!

Выручила любимая сестра по оружию. Она сочинила для гостеприимных хозяев такую версию: Хельги, будучи демоном-убийцей, питается исключительно чужими сущностями — пищу смертных его организм не принимает.

В результате от баранины он был спасен, но лишился возможности познакомиться с другими блюдами традиционной орочьей кухни, а ведь некоторые из них пахли весьма привлекательно и были, по словам Меридит, очень недурны. Впрочем, на ее вкус особенно полагаться не стоило — гастрономические предпочтения дис весьма своеобразны, им часто нравится то, что другие народы считают отвратительным, и наоборот.

Взять, к примеру, пирог. Испеките его пышным, нежным, сочным — диса, конечно, съест, не откажется, ведь настоящий воин должен быть вынослив и неприхотлив, но скажет: «Не то!»

Для удовольствия ей подавай непропеченный кусок теста с минимумом начинки, и особенно желательно, чтобы корки подгорели в уголь. А чистить перед употреблением корнеплоды, будь то репа, свекла или морковь, у них вообще не заведено. Зачем, если в кожуре вся суть?

Поэтому Хельги был порядком огорчен, что не смог составить собственного мнения о пище проклятых гоблинов и в дневнике своем привел по этому поводу мудрое народное выражение: «У каждой медали есть оборотная сторона».

Пир вышел изобильным, но непродолжительным. Орки заглатывали снедь очень проворно, и диса от них не отставала, снискав тем самым общее одобрение. Потом начались песни-пляски, уже не для развлечения гостей, а ради собственного удовольствия, потому что выпито было так же много, как и съедено. Но пили только зрелые мужи и семейные бабы; молодежи, к коей с полным основанием были отнесены и гости, не наливали вовсе.

Пока длились народные гулянья, братья по пролитой крови получили возможность пообщаться с глазу на глаз. Меридит в тот момент было не до них, ее больше интересовал орочий фольклор в частности и быт в целом. Проклятые гоблины Аль-Оркана — закрытый народ. И сведениями об их образе жизни современная наука не располагает — слишком дорогую цену пришлось бы за них заплатить. Какой этнограф добровольно полезет в орочье логово? А если вдруг и найдется такой ненормальный — выбраться живым у него не будет никакой надежды, только бесплотным духом, если повезет (вернее, не повезет). Но от бесплотных духов пользы мало, они почему-то утрачивают всякий интерес к науке в частности и земным делам вообще, а жаль, ведь при желании они могли бы многое поведать миру.

А потому выпавший на долю магистра Меридит случай был поистине уникальным, грех было им не воспользоваться! Осознавая важность и ценность своих наблюдений, она предалась им со всей дисьей целеустремленностью и ответственностью, старалась охватить и запомнить, что только можно. Ей было не до пустой болтовни!

Хельги же в тот день был настроен более легкомысленно, о долге ученого не вспомнил вовсе. И похождения, приведшие их с Меридит в Аль-Оркан, описывал братцу Тагу в манере юмористической.

Тот сперва веселился от души — надо же, как забавно: у одного невесту украли, другой братьев перепутал! — но в один миг настроение его резко переменилось. Только что гоготал во всю мощь луженой глотки — и вдруг замер с открытым ртом и остекленевшим взглядом, будто из-за угла троллем напуганный! Вроде бы даже побледнел, хотя у орков кожа такая задубелая и «чистая», что оттенок ее толком не разберешь под слоем копоти.

— Ты чего? — удивился Хельги. — Подавился, что ли?!

— Не-а! — выдохнул Тагчеффахгхор. — Я того… одну штуку вспомнил! Зыг наш рассказывал, давно, я еще малой был… Пророчество… — Он умолк, не договорив.

— Какое пророчество?! — насторожился демон, он такие вещи терпеть не мог.

Вместо ответа братец Таг потянул его за рукав:

— Пойдем к зыгу, сам расскажет! Я в тайных делах не мастер, помню плохо… — И добавил, доверительно понизив голос до шепота, едва различимого в общем гвалте: — Да и боязно оно, про такие страсти на улице разговаривать.

Братья выскользнули из-за стола, стараясь не привлекать внимания сотрапезников, но бдительная Меридит тотчас обернулась:

— Куда это вы наладились? По нужде, что ли?

— Нет, — опроверг ее неделикатное предположение Хельги, — к зыгу.

— Куда?! — удивилась та.

— Сам не знаю куда. Пророчество там какое-то… Короче, идем с нами! — бестолково ответил брат по оружию.

Таинственный зыг оказался кем-то вроде местного старейшины, совмещающего обязанности жреца, колдуна, предсказателя, лекаря и наставника молодежи. Жил он отдельно от всех, не в каменной хижине на плато, а в пещере ниже по склону. Сказать, что был он стар — ничего не сказать. Провожатый по дороге упомянул, что прожил зыг на свете около пяти веков, и добавил: «А потому надобно ему в самое нутро уха орать, иначе не услышит», но Хельги при виде старца решил, что братец здорово преуменьшил его возраст. Тот выглядел старым, как сам мир, и страшным, как моровое поветрие. Годы никого не красят, а проклятого гоблина в особенности. Один горб чего стоил! Жир из него давно ушел, и главное украшение «зрелого мужа» превратилось в безобразную кожистую складку, покрытую редкой седой щетиной и свисавшую с загривка наподобие капюшона. Зимой от посторонних глаз ее скрыла бы одежда, но летом орки, независимо от пола и возраста, ходят в одних штанах, и зыг не был исключением.

Передвигался старец на скрюченных, изуродованных артритом ногах, был плешив, туговат на ухо, крив на правый глаз, лишен всех клыков и кисти левой руки, но абсолютно здрав умом и тверд памятью. Он-то сразу понял, что так напугало юного Тагчеффахгхора!

Современная научно-историческая традиция, стремящаяся представить орочий род как беззаконное сборище примитивных, бессмысленно-агрессивных дикарей, на самом деле в корне неверна.

Проклятие, довлеющее над ними, изолировало гоблинов Аль-Оркана от мира, отрезало от современной цивилизации со всеми ее научными и магическими достижениями. Но знавали они и лучшие времена, хранили древние тайны, передавали из поколения в поколение сокровенные знания минувших эпох, давно утраченные другими народами. Среди орочьих зыгов встречались и такие, что могли бы по праву соперничать с профессиональными колдунами и дипломированными магами Старых Земель. Пожалуй, кое-кого из Великих заткнули бы за пояс!

Зыг родного поселения Тагчеффахгхора, несмотря на более чем внушительный даже для орка возраст, особо выдающимся мастером не был, в тайных делах не преуспел. Колдовал так себе, целительствовал спустя рукава (не помер хворый, ну и ладно), прорицал плохо и не по своей воле, и боги с ним общаться, похоже, не хотели. Но он долго жил на этом свете и очень много знал. Другие забыли — а он помнил, как помнили все зыги Аль-Оркана от южного побережья до Арвейских гор.

К примеру, пророчество о трех девах. Сделал его, по преданию, Великий аттаханский маг Хаз-Зарат, в далекую эпоху Старых Царств. Но видно, Судьбе было так угодно, чтобы утратили его смертные. Ни в одну книгу пророчеств не вошел его текст. Ни один из современных ученых магов не знал о его существовании. Но на всем протяжении Аль-Оркана, в самом захудалом селении, на самом малом плато не нашлось бы орчонка, который не слышал бы о нем от своего зыга и не трепетал. Недобрым, ох, каким недобрым было оно!